Последние сообщения

Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10
1
Очерки / Посвящается И.Е. Гельбаху Июнь 1967 года. Тбилиси
« Последний ответ от Administrator Июль 05, 2017, 02:07:23 pm »
Июнь 1967 года. Тбилиси
Посвящается И.Е. Гельбаху
Марк Зайчик
Мой чудный новый друг, приехавший в Бат-Ям жить из далекой Канберры, а до этого процветавший в солнечном Сухуме, рассказал мне историю, которую я просто обязан пересказать. Прошу извинить меня за самонадеянность, но предположу, что эти незамысловатые русские слова вызовут у вас известный отклик и сочувствие. А возможно даже слезу, кто знает?!
Нового друга моего все называют Сухум, ударение на втором слоге. Также буду называть его здесь и я, Сухум, брат, Сухум…
Это всего лишь пересказ его добродушного сентиментального и конечно, безусловно, правдивого повествования. Этот пересказ, конечно, не отражает кавказского обаяния этого горбоносого, яркого человека, со странным именем Сухум, который видел в юности самого генерала Мамулова, точнее его густую тень, на первом этаже двухэтажного особняка из красного кирпича на сухумской улице Церетели. Рядом с Мамуловым жила семья грузинских евреев Ефремашвили. Напомню, что Степан Мамулов - рослый грузинский армянин был заместителем всесильного наркома Л.П. Берия. Степан Соломонович Мамулов уже отсидел свои 15 лет во Владимирской тюрьме за близость к власти и другие проступки, достаточно ужасные. За все это расплатилась потом его семья, точнее два сына Мамулова, Жорик (умер от рака мозга) и Лаврик (погиб в аварии) согласно Сухуму. Об этом уже в другой раз.
Так вот, 11 июня 1967 года, мой друг Сухум, ашкеназский юноша, выросший на Кавказе, сидел с другом в кафе шантане неподалеку от площади Ленина в городе Тбилиси. Мой друг Сухум учился на 5-м курсе физмата ТГУ, Он отдыхал от учебы в скудной, но популярной тбилисской забегаловке, которую очень любили местные жители всех возрастов. Мой друг встретился с приятелем по имени Малхаз на углу и они, не сговариваясь, пошли в это малозаметное место за углом с платаном в железной ограде на краю тротуара. Кафе называлось среди завсегдатаев «У мамы Норы», а так, в официальной советской действительности «Подснежник». Почему Подснежник, зачем Подснежник, никто не знал и знать не хотел. Это Тбилиси, братья, здесь тогда много говорили, но вопросы задавать не по делу не любили. Как там сейчас все происходит неизвестно, другая страна, другой мир, другие люди. Но тогда они были вот такими.
Было очень жарко. Друзья шагнули три стоптанные ступеньки из мягкого камня вниз с тротуара и оказались в большой зале с низким потолком. Все было окутано сизым дымом, играла музыка, хозяин стоял в окне кухни, показывая рыжеватые кисти рук и их мускулистое могучее продолжение. В дальнем углу сидели в дыму люди в плоских кепках. Они играли в нарды, слушали музыку батумского мужского хора из репродуктора, опрокидывали стаканчики с вином и лениво жевали бараний шашлык. Складывалось такое впечатление, что эти люди сидели здесь с какого-нибудь 1913 года, не замечая происходящего вокруг и, конечно же, нисколько не участвуя в нем. Так оно и было на самом деле. Кто им был указ. Уж, конечно, не Мамулов и его босс. «Я их не видел, не вижу, не помню и не знаю», сказал как-то моему другу небритый низколобый человек непонятного возраста. «Кто они мне, скажи, а?!», - спрашивал он почти угрожающе. Но он не угрожал моему другу Сухуму, ему это было незачем, он и так был в законе. Закон ему был не писан. Все ему все несли сами и просили, чтобы он только взял. Речь шла о материальных ценностях, полученных торговлей, цеховым производством, нарушением социалистической законности, коррупцией и другими противозаконными действиями. Иногда он принимал, принесенное, иногда отказывался от подарков. И тогда тот, кто так неудачно приносил Арчилу, а его звали Арчил, бледнел и, бормоча что-то под нос, исчезал в дыму, обещая вернуться позже. Арчил смотрел ему вслед и разводил толстыми руками, мол, «как так можно жить таким вот непонятным людям». И собранным жестом бросал кости, ему всегда выпадало то, что было необходимо для победы, он был победителем от рождения. Его верный подручный Хвича, который кривым указательным пальцем мог пробить сиденье венского стула, приносил ему чакапули в дорогой тарелке, которую рыжий хозяин держал для избранных. Ложки были мельхиоровые, нож – серебряный, хлеб – тбилисский, горячий, неподражаемый.
Сейчас, увидев моего друга и его товарища Малхаза Арчил, поднялся в своем углу и громко сказал: «ну, где ты пропал, Сухум, а?!». Он сделал приглашающий жест рукой. Когда мой друг и его товарищ приблизились к нему, Арчил шагнул им навстречу и обнял как родных и любимых двумя руками. «Шестой день пьем за здоровье братьев евреев и великого Израиля, за победу и красоту», сказал он громко. Все чайхана поднялась на ноги и все громко сказали: «За красоту и братьев евреев, чтобы они всегда побеждали». И все выпили, и потом еще раз. Затем хозяин принес бутыль красного вина литра на четыре и поставил на стол перед моим другом: «Пейте братья на здоровье, это из Кахетии».
Продолжалась это все очень долго. Мой друг, привычный и тогда молодой парень, который мог много выпить и съесть, чувствовал усталость и тяжесть, но держался он хорошо. Его товарищ евреем не был, но это не значило ничего. Они оба держались с трудом. Только Арчил был свеж и бодр. Хозяин принес хинкали, свежий сок которых и ложечка абхазской аджики со стаканом острейшего томатного напитка все это освежило их. «Подробности ты знаешь, Сухум?», - спросил Арчил. Мой друг сказал, что не знает, потому что радиоприемник, а у него был самый лучший приемник в округе, тогда не принимал в Тбилиси другие страны – все было заглушено и запятнано. Газеты писали о горящих еврейских городах и бегущих в разные стороны сломя лысые головы израильтянах… Но слухами земля полнится, томные и темпераментные грузины все знали, абсолютно все. «Отец позвонил из Астрахани, где он в командировке, и рассказал, что ребята взяли Синай и Старый Город Иерусалим, все счастливы, молятся Богу, рыдают от радости, Арчил», сказал мой друг Сухум взволнованно.
- Скажи мне Сухум, что это за имя такое Гур? – спросил Арчил. Сухум не знал наверняка, но предположил, что, наверное, это сокращение от фамилии Гуревич, что может быть еще, а?
- Верно, - сказал Арчил, - верно, как я не сообразил. Этот тот полковник, который взял Иерусалим, понимаешь Сухум?! Мота его звать, понимаешь Сухум. Завтра освобожу от выплаты нашего Гуревича, пусть отдыхает в честь геройской фамилии, пусть увеличиваются его джинсовые ашкеназские доходы. Может они родственники вообще… Как ты думаешь, Сухум, я принял правильное решение?
Арчил пристально посмотрел на Сухума, став похожим на коварного, опасного разбойника, которым он и был в жизни.
Сухум не мог позволить себе оценить поведение старшего по возрасту и положению человека и только слегка кивнул, что, конечно, было правильно.
Потом был еще тост за еврейский вечный Иерусалим. «Это все были замечательные люди, я их запомнил навсегда», вспомнил сейчас Сухум. Замечу, что Сухум совершенно не наивный человек, этот Сухум. Он прагматичен, жестковат и рационален, как и полагается человеку занимающемуся литературой, потому что иначе нельзя.
Для непосвященных или позабывших напомню, что все это происходило на другой день после завершения Шестидневной войны на Ближнем Востоке, которую безоговорочно выиграли евреи, несмотря на свое одиночество и некоторое отстраненное равнодушие остального мира.
И тут пришел хозяин, муж незабвенной Норы и хриплым голосом сказал, перекрывая музыку, на весь зал: «Кто здесь Сухум, а? Ему телеграмма».
Люди смолкли и хозяин прочел в тишине. «Дорогой брат! Как поется в великой песне: Над небом голубым, есть город золотой… Гордимся победами евреев, чтобы они множились и благословлялись. Пусть будет жив и свят Израиль всегда. Обнимаем тебя, дорогой Сухум, живи счастливо. Твои Шукри, Бесо, Авто-Автандил, Яго».
Все стали подходить к Сухуму и поздравлять его, желать счастья и побед. Подошел незабвенный Марлен, лучший пистолетчик Союза, подошел Чуга, рыцарь без страха и упрека, с лучшим прямым правым ударом в республике, подошел Марк, просто ученый добрый человека, подошли и другие, счастливые и смеющиеся. На дворе была в разгаре Советская суровая, но справедливая русская власть, которая тогда, подчеркнем, тогда, была против евреев и Израиля. Мы ее не судим власть, не дай Бог, не осуждаем, у власти свои понятия, свой взгляд, своя жизнь и ее длительность. Любимой народом власти коммунистов исполнилось 50 лет в тот год. И с тех пор прошло 50 лет ровно, автор обожает такие совпадения.
- Лучше, людей, чем в той чайхане Норы в городе Тбилиси, а я прожил уже долго, я не встречал, не знал, - сказал мне друг Сухум. – Ну, может быть видел в Израиле 5-х таких же замечательных. Двоих человек в Иерусалиме, одного в Бней-Браке, одного в Нагарии, и одного, вполне возможно, в Хайфе, но этот хайфчанин, все-таки под вопросом. Я понимаю, что были разные люди в том прокуренном зале, я не обобщаю, я не наивен, как ты знаешь. Никого не сужу, не учу и конечно не обобщаю. Забыть всего этого я не могу. Я понимал тогда, что обязан все это запомнить, и запомнил все и всех.
- Да и Арчил, конечно, не цадик, вовсе, - подсказал я Сухуму, наверное, не к месту.
3
Админ форум / вывыв
« Последний ответ от Administrator Февраль 02, 2017, 03:53:53 pm »
ывыв
4
Админ форум / 1111
« Последний ответ от Administrator Февраль 02, 2017, 03:08:45 pm »
111
5
Повесть / Re: Холодный вечер в Иерусалиме Марк Зайчик
« Последний ответ от Administrator Август 29, 2016, 11:08:54 am »
Борю, супермена и простака, как прошибло. Так иногда бывает со взрослыми и подростками, такое внезапное озарение: есть на свете вещи значительнее правды и истины, есть на свете пронзительная боль, есть сладкий счастливый грех, есть ситуации неподвластные вообще никому. Он понял, что не все можно разрешить рукой и убеждением, потому что сам он очень мал, прост, ничтожен, слаб и незначителен, мелкое человеческое насекомое. Что это я здесь делаю? - спросил он себя.

Боря понял неожиданно для себя, что нужно быть тем, кем ты рожден, и ни кем больше, не надо расти над собой, не надо решать ни за кого, ничего и никогда. Что хорошо, что еще лучше, а что ужасно плохо, все решат сами, без твоей помощи и подсказки. Люди сами все про себя знают, почти все. А ты, кто?! Посторонний грубый земной прах! А!? Парех. Менаек, как говорят некоторые в Иерусалиме. Вали парень, вали отсюда, вали.

Он растерянно повернулся и, складно двигая руками и плечами, от стыда и ужаса ударяясь о неопрятную стену лестницы, быстро побежал вниз по ступенькам, не попрощавшись ни с кем, думая о том, что никто о его уходе не сожалеет. Он, который с обледеневшим сердцем врывался в дверной проем с висящими пустыми петлями навстречу осколкам, брошенной им гранаты и автоматным очередям лежащего по углам врага, постыдно испугался, буквально до потери речи. Боря съежился до размеров молекулы, которой стал в одно мгновение. Он понял, что будущего нет, а горящее прошлое свое он позабыл, потому что память его стерлась и заросла, а жизнь осталась позади.

На лестнице резко и приятно пахло приготовляемой где-то внизу на малом огне острой пищей, исходящим последним паром рисом с изюмом, барбарисом, курдючным жиром и черносливом, на грани подгорания. Какой-то юноша из квартиры за номером 7 замечательным детским голосом высокой певческой силы исполнял вдогонку Боре древний восточный всепрощающий пиют:

Услышь мой голос, о, Внимающий голосам,

О, Господь, принимающий молитвы…

Ответь бедному, недостойному из недостойных,

И прости его грех, о, Принимающий молитвы.

А он бежал в страхе, плотно прижав локти к бокам, беспомощный, испуганный и слабый, не видя ничего, не понимая, но предполагая выпеваемые слова. Вся эта история подошла вместе с Бориным бегством к логическому завершению. Входную дверь он нашел в темноте с третьей попытки, так он был потерян. Навстречу ему прошел парень в куртке с поднятым воротником. Боря ему кивнул, тот не оглядываясь с удивленно-раздраженным видом по-хозяйски прошел внутрь, «мой дом, хочу здороваюсь, не хочу, посылаю на хер», говорило его жесткое как бы опаленное лицо.

На улице был ноябрь и сильный дождь, сопровождаемый порывами ветра с глубокого моря в курчавых волнах прилива. Борю окатило сразу с головы до ног. Это помогло. Он добрался до автомобиля, посидел в нем немного, надел часы, которые вернул на запястье. Он никак не мог сосредоточиться. Потом собрался и выехал на магистраль в столицу. Были большие пробки на дороге, к тому же у аэропорта несколько машин, адских японо-корейских колесниц, столкнулись на мокром шоссе. Полицейские в ветровках с капюшонами на головах разбирались с подавленными от происшедшего и непогоды шоферами. Боря ехал долго, что тоже повлияло на него к лучшему. По радио передали пару его любимых песен. Когда он заехал в поселение, во всех домах которого на окнах за стеклами горели золотом праздничные вселяющие надежду свечи, он чувствовал себя уверенно чудесно. Такой счастливый характер.

Навстречу Роза сосредоточенно вела смирного Густава под уздцы по улице Независимости. Левушка, сидевший на пони, был напряжен и неспокоен. С деревьев и кустов ветер сбрасывал массы воды, как будто кто-то опрокидывал полные ведра наверху. Боря проехал мимо бабки, обутой в резиновые сапожки и мимо ежащегося на ветру и дожде внука, не притормозив.

Роза, потрясающая, необъяснимая, неосторожная, на него даже головы не повернула, занятая своими азартными делами и порочными мыслями. К тому же она, как все безумные местные сумасшедшие обладала чувством предвидения. О том, что произойдет с Борей в Тель-Авиве, она знала заранее. Зачем же она посылала его на растерзание? Это останется ее личным секретом, неподвластным пониманию посторонних. Можно только попытаться догадаться с поправкой на высокий процент неудачи. Вообще же секретов у нее, как у всякой матери детей, как у любой другой  немолодой, трепещущей, не морщинистой женщины подобной жизни и судьбы, было немало. Она была очень упряма, в силу своей известной национальной принадлежности и особых свойств личного характера. Роза ничего не боялась, и это было совершенно напрасно. Но теперь-то уж что, теперь поздно, поезд ушел. Ту-ту, сказал. Дым паровоза, летевшего из ниоткуда в никуда, работавшего на отборном угле из Шхема, уходил в небо, непрестанной густой струей. Эта струя быстро распадалась, смешиваясь с неприветливыми ночными облаками Иудеи.
 
Уже темно здесь, в окрестностях Иерусалима. 19 часов 25 минут, согласно роскошным часам Бори от невероятного горца Заура. 850 метров над уровнем моря. Плюс 12 здесь, как минус 30 в известном городе на северо-западе русского государства. Наша небольшая, но солнечная страна, отчаянная негромкая отчизна вступила в зимний вечер.



2013 год.
6
Повесть / Re: Холодный вечер в Иерусалиме Марк Зайчик
« Последний ответ от Administrator Август 29, 2016, 11:08:26 am »
спокойствия семейного очага никогда эти взгляды не демонстрировал. Зачем? Ничего отталкивающего, вульгарного он  в Розе не находил, он и не устал от нее несмотря на почти 35 лет жизни вместе. Небольшое утомление и шум в ушах, а так  все было нормально. На многое он закрывал глаза, потому что так было явно спокойнее. Операции свои он делал ежедневно уверенно, привычно, надежно. Сестры и ассистенты его обожали, потому что он не лез с требованиями и советами, благодарил и вообще был необычно молчалив.

А бушующая Роза, сидевшая на Боре в качестве натянутой струны,  часто выдыхала по-русски «падло, падло, падло», не объясняя, почему, за что и что именно она ругает. Понять, и догадаться, можно было и без объяснений. Немолодая женщина, с усилием настигающая счастье и настигшая его, в конце концов.   После этого она глубоко вздыхала и тихо произносила: «А мою маму звали Дина». Она брала паузу, с очевидным сожалением, соединив ноги вместе, снимала их с него и покачивалась на нем, как девочка. «Ну, гут, что говорить, прекрасно, мой мальчик. Обгемахт, дорогой, сходи Боря к моему сыну и его блядине, и верни его моей невестке, чтобы он больше не шутил так, я знаю, что ты можешь, только ты и можешь, - сказала Роза, - все устали от его выходок, пусть возвращается домой, надоело. Меня эта шкура выставила за дверь, она сильнее меня, у нее есть, запомни, мать, и брат, костистая белобрысая сволочь без страха и упрека. По-русски они не говорят, кажется, не из России приехали, цепкие. Сторожат моего мальчика надежно, верни Мирона, ты это можешь, я знаю наверняка, Боренька».

Боря потянулся и глянул на женщину с сожалением.

«Не думаю, что Мирона может кто-то удержать силой, совсем не тот он человек, разве ты не понимаешь?» - сказал Боря. Роза согласно кивнула, что да, не тот человек ее Мирон.

«Но ты мне его вернешь, любой ценой, в дом к Авигайль, Левушке и ко мне, не уступлю мальчика этой суке, ни за что».

Чудесный запах выпекаемого хлеба донесся с улицы сквозь стены и окна, Гилель зарядил тесто на железном никелированном листе  в натопленной оливковыми дровами печи. 

«Ну что ты говоришь, ну что я полезу в это дело, это Мирон и Авигайл пусть разбираются и никто больше, я не полиция,  и потом, а если у них там любовь, что тогда», ответил Боря, вытягиваясь и протягивая женщине сигареты и зажигалку со стола.

«Любовь-морковь, как говорили у нас во дворе в Чернигове, понял, ничего знать не хочу, любой ценой, ты меня понял, любой»…

Кошка сидела и глядела на них, не шевелясь, очень походила на свое вульгарное фарфоровое изображение, которое продавалось здесь в посудных лавках. Китайского производства фарфор и рисунок.

«Ты обязан, ты это должен мне, полиция здесь ни при чем, домовой комитет тоже, меня они выставляют за дверь, как ненужную этажерку,  муж мой сам знаешь какой – непригоден, остаешься ты, наивный язычник», заявила Роза, зажигая сигарету и шумно затягиваясь. Как будто она не выпустила из себя с длительным выдохом страсть несколько минут назад, вместе с ругательствами и проклятиями.

Боря, который был из породы тех людей, которые всегда правы, подумал скептически, что «конечно, я не язычник и совсем не наивный. Бедная Роза, всегда ошибается и во всем», он погладил ее отзывчивую шелковую не по возрасту ногу с полированными  ногтями маленьких, как у ребенка, пальцев, похожих на детские втулки для ниток. Чудаковатый взгляд женщины был беспокоен, она смотрела на него с большой  уверенностью в своих словах, мол, больше надеяться ей не на кого. Связей в структурах власти и правопорядка у нее никаких не было в силу свойств характера. Она надеялась лишь на Борю, да на волшебный воздух окрестностей. Воздух иудейского среднегорья не изменился за последние 100 и больше лет совершенно. В окно можно было увидеть джип пограничной охраны, который медленно проезжал по улице, ребята ели сэндвичи, сооруженные из полу батонов. Их купили в давешнем магазине у девчат с подавленными надеждами на любовь.  Батон разрезался напополам, затем половинки разрезались вдоль на четвертинки, затем из четвертинок изымалась мякоть, а пространство хлеба заполняли овощи, колбаса, разновидность аджики. Затем четвертинки соединялись друг с другом как давние любовники и парни ели все это, на весь квартал треща челюстями.

Шофер вел машину левой рукой, забавно прижавшись  к рулю, в конце улицы дорога раздваивалась и, свернув направо, можно было съехать вниз. Там под холмом была разбросанная по сизым склонам арабская деревня, с древними машинами без стекол и скатов на обочине.  Четыре раза в сутки патрульный джип проезжал насквозь из конца в конец  эту деревню для порядка, иногда для отметки в журнале полицейского дежурного «мы здесь, братья арабы, ненавязчивые служивые пацаны».

«И как ты себе все это представляешь?» поинтересовался Боря с  искренним любопытством. Роза выглядела сейчас иначе, лучше, чем час назад, она была подвержена таким изменениям.

«Сделай уже что-либо положительное для жизни соседей и гражданских лиц, Борис, время пришло. Помоги нам, агроном», так она его иногда называла, когда становилась почти нормальной и обаятельной. На самом деле неправда, женское обаяние в ней присутствовало всегда, даже в самые неприятные мгновения политического горения, пламенного вещания и громкой декламации. Даже в момент произнесения чего-либо вроде «… а эти грязные слуги мира капитала и наживы, позорные хозяева жизни… сосущие кровь из рядовых трудящихся, не могут дать ничего молодежи кроме смерти и разврата».

Боря, обладавший незаурядным разрушительным талантом, всей душой ненавидел все эти семейные скандалы, разводы, торжества, примирения и прочее. «Ну, куда, чего?!» с досадой сказал он. Примерно так он и думал, что Роза, которая пленных, как говорится, не брала никогда, потребует от него невыполнимого.  «Ты ангел справедливости. Не мщения, конечно, но правды и справедливости», сказала Роза не без торжественной нотки в голосе.  Глядя на нее, на ее пылающие глаза, можно было сразу согласиться с выражением великого уроженца Алжира: «Между справедливостью и матерью я выбираю мать». Конечно, мать, только мать.

Роза очень ловко набрала номер на мобильнике, одновременно достаточно успешно пытаясь одеться. Боря наблюдал за ней восторженно и заинтересованно, ему нравилась ее способность убеждения и уверенность.  «Возьми выходной завтра и поезжай в Тель-Авив, там разберешься со всеми и вернешь его. Мать ее, та еще сука, похуже сына будет, но я верю в тебя», деловито сказала Роза. Она уже была одета, топнула ногой, вбивая туфлю, оглядела свою ступню, осталась довольна и повторила: «Верю в тебя». Ни дорогой тебе, ни любимый, она и слов-то таких не знала наверняка. Вот Троцкий Лейбушка и дорогой и любимый, а какой-то там Боря Глик, так, необходимый предмет. Яркие глаза ее загорались только при мысли о Троцком, затем шел по нисходящей степени любви опасный и самостоятельный сынок Миронушка, затем внучок Левушка, надежда и совершенство, ну и потом некоторые друзья среди которых не последним числился Боря, хотя и не первым, подчеркнем.

«Там конечно гнездо ихнее, не торопись, осторожно, но уверенно, без сомнений, делаешь доброе дело. Я сброшу тебе сейчас на мобильник ее фото, адрес, и остальное, ты там сам разбирайся, сотри после запоминания», только эта чумовая Роза могла позволить себе учить Борю, давнего работника конторы, профессиональным навыкам. «Спасибо, дорогая», не без иронии сказал Боря, а сам подумал, что когда она натужно дышала на нем, выдыхая воздух страсти, слушать ее было ему интереснее.

«Я тебе вот что напоследок скажу, Барухи. Иди и сделай то, что я тебя прошу, я тебя не забуду. Когда я приехала в Иерусалим, мне было 11 лет. Я купила с папой, который мне никогда ни в чем не отказывал, в русском магазине на улице Шамай два тома Мандельштама в мягкой обложке, знаешь такого? Да я знаю, что не знаешь, не отвечай. Он на меня повлиял сверх ожиданий, я была ребенком. Так вот, прочту тебе на прощание одно его стихотворение, на всякий случай. Она сказала своим высоким вызывающим голосом:

В Петрополе прозрачном мы умрём,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьём,
И каждый час нам смертная година.
Богиня моря, грозная Афина,
В Петрополе прозрачном мы умрём, –
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Неожиданная, прекрасная Роза торжественно прочла все это и ушла, не оглядываясь, глядя перед собой как ссыльная голодная поэтесса, загипнотизированная русским словом.

Фотография новой женщины Мирона произвела на Борю большое впечатление. Гладко зачесанные волосы, яркие серые глаза, все собрано в единое целое, образ женский, образ милый.  Она не казалась мерзавкой, как ее называла Роза. Скорее эта женщина выглядела как сестра милосердия. Мать ее на фотографии больше походила на образ злой интриганки, но тоже как-то необязательно. Она не была Мельпоменой, ей было далеко до богини трагедий. Брат был как брат, заурядное служивое лицо, брови нависают над недоверчивыми глазами каторжника, белесые скулы, разбитые уши – боец.  Адрес в южной части города Тель-Авив, третий этаж, четвертый подъезд, сквер с детской площадкой на углу, стоянка возле продуктовой лавки. Ну, можно поехать посмотреть, что и как, не напрягаясь.

В Тель-Авив Боря поехал не с самого утра. Он уже не ругал Розу, ему нравилось это занятие, ему вообще все нравилось что он делал, он был, наверное, человеком Возрождения, просто время другое. Солнце уже ворочалось наверху от накала не в полную силу, от октябрьской псевдо свободы. Сначала он накормил живность, упрятал гусят от кошки, которую услал в ссылку, частыми граблями безрезультатно прочесал траву возле дома и сел в машину, которая пряталась в углу от солнца под навесом из винограда, шаткая пристройка на трех шестах. Завелась мгновенно, он вывернул руль и поехал вправо к выезду на главную магистраль. На повороте взглянул налево и увидел вершину соседнего холма, а внизу цветную вереницу крыш деревеньки, бурую Иудейскую пустыню вокруг и грузовик с глыбами нарубленного мягкого иерусалимского камня. Этот пейзаж успокаивал Борину душу, грел его, вселял надежду на будущее уже много лет подряд неизвестно почему.

Шоссе было на удивление проездным, полупустым. Он ничего не ел с утра, только стакан чая и сушеный финик. Всегда он так делал. Он был сыт. Кормился тем, что продумывал предстоящее. В кармане у него лежала горсть  кураги в пакетике, этого было достаточно для жизни. Машину в городе он поставил на стоянке у автовокзала. Боря снял часы с  руки и положил их в бардачок машины. Руки во время работы должны быть свободны от всего:  от часов, перстней, наколок. Ничто не должно мешать, так он привык: гладкая свободная и чуткая рука, работающая в трех плоскостях. Дальше он поехал на автобусе. Внимания он особого не привлекал, какая-то шикарная девица несколько раз остро взглянула на него с тревогой, как ему показалось. Через остановку она вышла, сильно толкнув его сумкой с металлическими углами по боку, чем-то он ее раздражал этот расслабленный парень в свободной одежде, который мог сойти за кого угодно, включая полицейского, уголовника, зубного техника, чиновника налогового управления или специалиста по холодильным установкам. 

Через 30 минут он был на месте. Всю поездку он пропустил, не замечая городского пейзажа, к которому его взгляд, отстоянный на иерусалимской перспективе, был непривычен. От угла недавно крашеного зеленым дома, в котором жила подруга Мирона вместе с ним и родственниками, Боря прошел до первой парадной. На газоне сидели двое чернокожих парней из мещан, один упорно смотрел вниз, второй цепко провожал Борю взглядом. Боря должен был по идее поеживаться от этого пристального внимания, но было не до того. Он уважал любого противника, эти ребята были противниками в потенции, а может и вообще просто любопытными бездельниками с банками пива в руках. Все может быть.

 Дверь с надписью мелом «Охрана»  была не закрыта и Боря, перешагнув высокий порог, прошагал к лифту. Было довольно чисто. В углу стояла мокрая швабра, которая отражалась в зеркале на противоположной стене. Он вышел на третьем этаже, кнопки в лифте неизвестные сожгли спичками, но все работало исправно
7
Повесть / Re: Холодный вечер в Иерусалиме Марк Зайчик
« Последний ответ от Administrator Август 29, 2016, 11:07:38 am »
спокойствия семейного очага никогда эти взгляды не демонстрировал. Зачем? Ничего отталкивающего, вульгарного он  в Розе не находил, он и не устал от нее несмотря на почти 35 лет жизни вместе. Небольшое утомление и шум в ушах, а так  все было нормально. На многое он закрывал глаза, потому что так было явно спокойнее. Операции свои он делал ежедневно уверенно, привычно, надежно. Сестры и ассистенты его обожали, потому что он не лез с требованиями и советами, благодарил и вообще был необычно молчалив.

А бушующая Роза, сидевшая на Боре в качестве натянутой струны,  часто выдыхала по-русски «падло, падло, падло», не объясняя, почему, за что и что именно она ругает. Понять, и догадаться, можно было и без объяснений. Немолодая женщина, с усилием настигающая счастье и настигшая его, в конце концов.   После этого она глубоко вздыхала и тихо произносила: «А мою маму звали Дина». Она брала паузу, с очевидным сожалением, соединив ноги вместе, снимала их с него и покачивалась на нем, как девочка. «Ну, гут, что говорить, прекрасно, мой мальчик. Обгемахт, дорогой, сходи Боря к моему сыну и его блядине, и верни его моей невестке, чтобы он больше не шутил так, я знаю, что ты можешь, только ты и можешь, - сказала Роза, - все устали от его выходок, пусть возвращается домой, надоело. Меня эта шкура выставила за дверь, она сильнее меня, у нее есть, запомни, мать, и брат, костистая белобрысая сволочь без страха и упрека. По-русски они не говорят, кажется, не из России приехали, цепкие. Сторожат моего мальчика надежно, верни Мирона, ты это можешь, я знаю наверняка, Боренька».

Боря потянулся и глянул на женщину с сожалением.

«Не думаю, что Мирона может кто-то удержать силой, совсем не тот он человек, разве ты не понимаешь?» - сказал Боря. Роза согласно кивнула, что да, не тот человек ее Мирон.

«Но ты мне его вернешь, любой ценой, в дом к Авигайль, Левушке и ко мне, не уступлю мальчика этой суке, ни за что».

Чудесный запах выпекаемого хлеба донесся с улицы сквозь стены и окна, Гилель зарядил тесто на железном никелированном листе  в натопленной оливковыми дровами печи. 

«Ну что ты говоришь, ну что я полезу в это дело, это Мирон и Авигайл пусть разбираются и никто больше, я не полиция,  и потом, а если у них там любовь, что тогда», ответил Боря, вытягиваясь и протягивая женщине сигареты и зажигалку со стола.

«Любовь-морковь, как говорили у нас во дворе в Чернигове, понял, ничего знать не хочу, любой ценой, ты меня понял, любой»…

Кошка сидела и глядела на них, не шевелясь, очень походила на свое вульгарное фарфоровое изображение, которое продавалось здесь в посудных лавках. Китайского производства фарфор и рисунок.

«Ты обязан, ты это должен мне, полиция здесь ни при чем, домовой комитет тоже, меня они выставляют за дверь, как ненужную этажерку,  муж мой сам знаешь какой – непригоден, остаешься ты, наивный язычник», заявила Роза, зажигая сигарету и шумно затягиваясь. Как будто она не выпустила из себя с длительным выдохом страсть несколько минут назад, вместе с ругательствами и проклятиями.

Боря, который был из породы тех людей, которые всегда правы, подумал скептически, что «конечно, я не язычник и совсем не наивный. Бедная Роза, всегда ошибается и во всем», он погладил ее отзывчивую шелковую не по возрасту ногу с полированными  ногтями маленьких, как у ребенка, пальцев, похожих на детские втулки для ниток. Чудаковатый взгляд женщины был беспокоен, она смотрела на него с большой  уверенностью в своих словах, мол, больше надеяться ей не на кого. Связей в структурах власти и правопорядка у нее никаких не было в силу свойств характера. Она надеялась лишь на Борю, да на волшебный воздух окрестностей. Воздух иудейского среднегорья не изменился за последние 100 и больше лет совершенно. В окно можно было увидеть джип пограничной охраны, который медленно проезжал по улице, ребята ели сэндвичи, сооруженные из полу батонов. Их купили в давешнем магазине у девчат с подавленными надеждами на любовь.  Батон разрезался напополам, затем половинки разрезались вдоль на четвертинки, затем из четвертинок изымалась мякоть, а пространство хлеба заполняли овощи, колбаса, разновидность аджики. Затем четвертинки соединялись друг с другом как давние любовники и парни ели все это, на весь квартал треща челюстями.

Шофер вел машину левой рукой, забавно прижавшись  к рулю, в конце улицы дорога раздваивалась и, свернув направо, можно было съехать вниз. Там под холмом была разбросанная по сизым склонам арабская деревня, с древними машинами без стекол и скатов на обочине.  Четыре раза в сутки патрульный джип проезжал насквозь из конца в конец  эту деревню для порядка, иногда для отметки в журнале полицейского дежурного «мы здесь, братья арабы, ненавязчивые служивые пацаны».

«И как ты себе все это представляешь?» поинтересовался Боря с  искренним любопытством. Роза выглядела сейчас иначе, лучше, чем час назад, она была подвержена таким изменениям.

«Сделай уже что-либо положительное для жизни соседей и гражданских лиц, Борис, время пришло. Помоги нам, агроном», так она его иногда называла, когда становилась почти нормальной и обаятельной. На самом деле неправда, женское обаяние в ней присутствовало всегда, даже в самые неприятные мгновения политического горения, пламенного вещания и громкой декламации. Даже в момент произнесения чего-либо вроде «… а эти грязные слуги мира капитала и наживы, позорные хозяева жизни… сосущие кровь из рядовых трудящихся, не могут дать ничего молодежи кроме смерти и разврата».

Боря, обладавший незаурядным разрушительным талантом, всей душой ненавидел все эти семейные скандалы, разводы, торжества, примирения и прочее. «Ну, куда, чего?!» с досадой сказал он. Примерно так он и думал, что Роза, которая пленных, как говорится, не брала никогда, потребует от него невыполнимого.  «Ты ангел справедливости. Не мщения, конечно, но правды и справедливости», сказала Роза не без торжественной нотки в голосе.  Глядя на нее, на ее пылающие глаза, можно было сразу согласиться с выражением великого уроженца Алжира: «Между справедливостью и матерью я выбираю мать». Конечно, мать, только мать.

Роза очень ловко набрала номер на мобильнике, одновременно достаточно успешно пытаясь одеться. Боря наблюдал за ней восторженно и заинтересованно, ему нравилась ее способность убеждения и уверенность.  «Возьми выходной завтра и поезжай в Тель-Авив, там разберешься со всеми и вернешь его. Мать ее, та еще сука, похуже сына будет, но я верю в тебя», деловито сказала Роза. Она уже была одета, топнула ногой, вбивая туфлю, оглядела свою ступню, осталась довольна и повторила: «Верю в тебя». Ни дорогой тебе, ни любимый, она и слов-то таких не знала наверняка. Вот Троцкий Лейбушка и дорогой и любимый, а какой-то там Боря Глик, так, необходимый предмет. Яркие глаза ее загорались только при мысли о Троцком, затем шел по нисходящей степени любви опасный и самостоятельный сынок Миронушка, затем внучок Левушка, надежда и совершенство, ну и потом некоторые друзья среди которых не последним числился Боря, хотя и не первым, подчеркнем.

«Там конечно гнездо ихнее, не торопись, осторожно, но уверенно, без сомнений, делаешь доброе дело. Я сброшу тебе сейчас на мобильник ее фото, адрес, и остальное, ты там сам разбирайся, сотри после запоминания», только эта чумовая Роза могла позволить себе учить Борю, давнего работника конторы, профессиональным навыкам. «Спасибо, дорогая», не без иронии сказал Боря, а сам подумал, что когда она натужно дышала на нем, выдыхая воздух страсти, слушать ее было ему интереснее.

«Я тебе вот что напоследок скажу, Барухи. Иди и сделай то, что я тебя прошу, я тебя не забуду. Когда я приехала в Иерусалим, мне было 11 лет. Я купила с папой, который мне никогда ни в чем не отказывал, в русском магазине на улице Шамай два тома Мандельштама в мягкой обложке, знаешь такого? Да я знаю, что не знаешь, не отвечай. Он на меня повлиял сверх ожиданий, я была ребенком. Так вот, прочту тебе на прощание одно его стихотворение, на всякий случай. Она сказала своим высоким вызывающим голосом:

В Петрополе прозрачном мы умрём,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьём,
И каждый час нам смертная година.
Богиня моря, грозная Афина,
В Петрополе прозрачном мы умрём, –
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Неожиданная, прекрасная Роза торжественно прочла все это и ушла, не оглядываясь, глядя перед собой как ссыльная голодная поэтесса, загипнотизированная русским словом.

Фотография новой женщины Мирона произвела на Борю большое впечатление. Гладко зачесанные волосы, яркие серые глаза, все собрано в единое целое, образ женский, образ милый.  Она не казалась мерзавкой, как ее называла Роза. Скорее эта женщина выглядела как сестра милосердия. Мать ее на фотографии больше походила на образ злой интриганки, но тоже как-то необязательно. Она не была Мельпоменой, ей было далеко до богини трагедий. Брат был как брат, заурядное служивое лицо, брови нависают над недоверчивыми глазами каторжника, белесые скулы, разбитые уши – боец.  Адрес в южной части города Тель-Авив, третий этаж, четвертый подъезд, сквер с детской площадкой на углу, стоянка возле продуктовой лавки. Ну, можно поехать посмотреть, что и как, не напрягаясь.

В Тель-Авив Боря поехал не с самого утра. Он уже не ругал Розу, ему нравилось это занятие, ему вообще все нравилось что он делал, он был, наверное, человеком Возрождения, просто время другое. Солнце уже ворочалось наверху от накала не в полную силу, от октябрьской псевдо свободы. Сначала он накормил живность, упрятал гусят от кошки, которую услал в ссылку, частыми граблями безрезультатно прочесал траву возле дома и сел в машину, которая пряталась в углу от солнца под навесом из винограда, шаткая пристройка на трех шестах. Завелась мгновенно, он вывернул руль и поехал вправо к выезду на главную магистраль. На повороте взглянул налево и увидел вершину соседнего холма, а внизу цветную вереницу крыш деревеньки, бурую Иудейскую пустыню вокруг и грузовик с глыбами нарубленного мягкого иерусалимского камня. Этот пейзаж успокаивал Борину душу, грел его, вселял надежду на будущее уже много лет подряд неизвестно почему.

Шоссе было на удивление проездным, полупустым. Он ничего не ел с утра, только стакан чая и сушеный финик. Всегда он так делал. Он был сыт. Кормился тем, что продумывал предстоящее. В кармане у него лежала горсть  кураги в пакетике, этого было достаточно для жизни. Машину в городе он поставил на стоянке у автовокзала. Боря снял часы с  руки и положил их в бардачок машины. Руки во время работы должны быть свободны от всего:  от часов, перстней, наколок. Ничто не должно мешать, так он привык: гладкая свободная и чуткая рука, работающая в трех плоскостях. Дальше он поехал на автобусе. Внимания он особого не привлекал, какая-то шикарная девица несколько раз остро взглянула на него с тревогой, как ему показалось. Через остановку она вышла, сильно толкнув его сумкой с металлическими углами по боку, чем-то он ее раздражал этот расслабленный парень в свободной одежде, который мог сойти за кого угодно, включая полицейского, уголовника, зубного техника, чиновника налогового управления или специалиста по холодильным установкам. 

Через 30 минут он был на месте. Всю поездку он пропустил, не замечая городского пейзажа, к которому его взгляд, отстоянный на иерусалимской перспективе, был непривычен. От угла недавно крашеного зеленым дома, в котором жила подруга Мирона вместе с ним и родственниками, Боря прошел до первой парадной. На газоне сидели двое чернокожих парней из мещан, один упорно смотрел вниз, второй цепко провожал Борю взглядом. Боря должен был по идее поеживаться от этого пристального внимания, но было не до того. Он уважал любого противника, эти ребята были противниками в потенции, а может и вообще просто любопытными бездельниками с банками пива в руках. Все может быть.

 Дверь с надписью мелом «Охрана»  была не закрыта и Боря, перешагнув высокий порог, прошагал к лифту. Было довольно чисто. В углу стояла мокрая швабра, которая отражалась в зеркале на противоположной стене. Он вышел на третьем этаже, кнопки в лифте неизвестные сожгли спичками, но все работало исправно
8
Повесть / Re: Холодный вечер в Иерусалиме Марк Зайчик
« Последний ответ от Administrator Август 29, 2016, 11:06:57 am »
Мать Мирона Роза помимо других прочих бешено ненавидела каталонца Хайме Рамона Меркадера, героя Советского Союза, известного также под именем Рамон Иванович Лопес, так написано на памятнике, установленном на его могиле в Москве.

Этот герой Лопес оказывается, зарубил Льва Давыдовича Троцкого, обожаемого Розой. Лопес-Маркадер, которого мама за руку привела на работу в НКВД, за что он с ней не говорил до конца жизни, отсидел после убийства 20 лет и приехал в Москву. Потом он перебрался на Кубу, так как ему и его жене было холодно в России. Умирать он приехал в Москву. Убийство Троцкого подготовили два старших офицера НКВД, энергичные профессионалы, неведомые, непонятные посланцы зла Судоплатов и Эйтингон. Они придумали, точнее, воспроизвели хитроумный и много раз проверенный план операции, в  которой были все фрагменты чудовищной греческой трагедии: от измены и до убийства.

Всю эту историю во всех подробностях знала бедная мама Мирона Роза: с именами, датами, населенными пунктами и этапами чужой жизни. Она повторяла все это, как заведенная, как чтец-декламатор. Всегда темпераментно вещала как по писаному. Что говорить, когда она, эта Роза, была убежденная троцкистка.

Боря, сторонний и внимательный наблюдатель жизни из-за угла своего дома, сосед шикарной Авигайль, задумчивого Арье и кроткого Густава ни во что не вмешивался. В принципе, никто ни во что не вмешивается, все живут сами по себе, но Боря-то знал о них многое. Они о нем знали почти все. Одно слово деревня. Нельзя сказать, что такое знание полезно для душевного здоровья, но об этом здоровье никто не думал. Холм, на котором расположилось их поселение, дышал и подпрыгивал в дневные часы. В ритмах и перепадах звуков 5-й симфонии Бетховена, строительство столичного шоссе продолжалось. К вечеру все затихало.

 Как-то ночью Боря ходил в кладовку возле курятника за дровами и под дождем увидел и услышал в раскачивающемся свете уличного фонаря скандал на крыльце соседского дома. Мало приятного было во всем этом, Боря вернулся в дом без дров, какие к черту дрова, когда рядом  люди  топчут, унижают и оскорбляют друг друга. Эти помои, наполнившие брюхо до глотки, отравили его, очищение могло занять много времени, и так и было. Он быстро прошагал обратно в дом, с грохотом уронив дорожный велосипед у входной двери. Велосипеду было ничего, а Боря прямо зашипел от ушибленной голени.

Он просидел без дела в гостиной, глядя на затухающий пепельно-черный с алыми сполохами огня зев камина.  Было очень тихо. Хоть бы вороны покаркали, подумал Боря. Он вспомнил, речь Мирона, который, несмотря на скандальную ситуацию, говорил с нежной и картавой уверенностью гения и выслушивал жену с мягко-снисходительным видом. Мирон, узкоплечий и неловкий, занимался биологией, закончил докторат и теперь собирался на пост докторат в американский университет. Без жены и ребенка, а  с другой женщиной, вот и вся коллизия. Ко всему женщина была приезжая, не его круга и положения, но Мирона ничего не интересовало: любовь и страсть. Женщина тоже вцепилась в него изо всех сил, и не только потому, что он был состоятелен и молод. Его талант был очевиден всем. Ему прочили огромное будущее, мать его обожала, хотя вслух осуждала за фашистские взгляды. Это значило, что Мирон думал не в ее духе, не в основном русле троцкистской направленности, что-то вроде социализма с человеческим лицом, вот это было ему по нраву. А вообще, если честно, он думал только о своей биологии, о том, что связано с жизнью клеток, их развитием. И, конечно, о бабах. Он часто повторял негромко: «Конечно, на земле, очевидно, недостает любви», откуда-то он эту строчку взял, но не помнил откуда.

Кажется, это случилось в тот год, когда бабка померла. Раз, и не проснулась. И все ее ворчания, все блюда, запах духов «Клад» неизвестного происхождения, русский платок, подаренный зятем, все ушло, без судорог и прочно, как не было. Совсем недавно это было.

Боря пришел на выходные домой из армии, купив для матери у подростка на углу букет гвоздик. У Бори был тяжелый ночной марш, он был вымотан до синевы вокруг глаз и под скулами, мать испугалась. Хорошо, что она не видела его после всей этой беготни с 40 килограммовым мешком на спине и стрельбы из трех положений, а также подъема по канату и преодоление бетонной стены с разбега. Мать понюхала цветы и поставила их в вазу из ненастоящего хрусталя. В воду бросила таблетку аспирина для сохранения свежести принесла сыну свежее белье, которое нагладила с вечера плавными и аккуратными движениями молодых еще рук и гладких плеч.

 Боря уже почти восстановился. Помылся и счастливо лег спать, закрыл глаза, как бы засыпанные песком от усталости, как окунулся в черную ночь, без снов и чувств. Утром бабку не смогли разбудить, она умерла. Была суббота. Вечером того суматошного, наполненного материнским плачем и лишней суетой каких-то посторонних людей из квартиры напротив, бабку похоронили. С кладбища приехали очень поздно, в районе часа. Боря запомнил как мужик из похоронной компании, подоткнув полы лапсердака, споро и гулко  закладывал каменными плитами могилу бабки, шуровал на славу в свете мощных немецких фонарей своих коллег. Фонари были похожи на черных ужей, за жизнью которых когда-то внимательно наблюдал Боря, не шевелясь на берегу озера на юге Турции тоже ночью. От нечего делать, отчего же еще, наблюдал. Потом Боря и его 10 подчиненных парней по группе поднялись и пошли дальше ровным и сильным шагом людей при деле. Давно это было.

Возле магазина на столбе была кнопкой на высоте человеческого роста пришпилена бумажка с размашистой жирной надписью красным: «Распространение объявлений запрещено, карается штрафом». Ниже болталась бумага: «Развожу по домам свежий натуральный апельсиновый сок, каждое утро, очень дешево». Боря знал автора объявления: такой суровый человек с упрямым лицом из прямых линий, без страха и упрека. Копейки из него лишней не вытянешь. Уж, какое там дешево, да еще, очень. Позорник, смех и грех.

Мать Мирона в отличие от сына продолжала приезжать и навещать внука и невестку, все эти расставания были не для нее. Ее карамельно-игрушечные щедрые визиты были незабываемы. Мирон все забыл, как  только шагнул через порог, а Роза так не могла. Она приезжала с подарками для Левушки и Авигайл, сюсюкала, всплескивала руками, восхищалась, весь этот дамский сентимент категорически ей подходил, как ни странно. Заодно она уверенно заходила к Боре держа за руку Леву и уверенно втыкала в голову «соседскому мальчику», по ее словам, свои постулаты о коммунистическом братстве, о всеобщем равенстве, о вонючем капитализме.

 «И да будут прокляты все те, кто попрал чистое дело коммунизма, пролил кровь и сделал несчастным поколения», страстно произносила она, тараща черные глаза на плосковатом, все еще совершенном лице уроженки города Чернигов со всеми вытекающими отсюда последствиями. Боря слушал заворожено, гипнотическая сила ее речи заставляла его думать о постельных акробатических номерах в исполнении гостьи. Он принимал в них деятельное посильное участие, Роза солировала, Боря краснел и смотрел на нее во все глаза – это было яркое эротическое вольное упражнение, которое по идее должно было завершиться обоюдным буйным оргазмом. Ее сливочная шея без единой морщины раздувалась от небывалого напряжения, как раздувается шея очковой змеи перед ядовитым укусом.

От визитов 54-летней троцкистки Боря отходил с огромными усилиями, также примерно, как в молодости он восстанавливался от ночных марш-бросков в армии… Роза, как все сумасшедшие, конечно, все замечала и чувствовала, но продолжала неутомимо вещать, она должна была выговориться до конца. «Эти мерзкие грязные политиканы от святого дела, жаждущие крови, должны исчезнуть с лица земли, пойми Барухи», произносила Роза и обессилено замолкала. Лева гладил мурлыкающую кошку двумя руками, та притворялась счастливой. Густав смирно ждал их у крыльца. Гусята топотали, петух голосил, куры попрятались, ссорились и орали желтоклювые невыносимые азиатские скворцы (майны), заполонившие и вытеснившие остальных местных птиц – весь зоопарк приветствовал речи Розы в меру сил и способностей.

Все свои монологи она произносила по-русски, очень быстро и убежденно, Боря не все успевал разобрать, да и не очень и пытался. Он находился под властью ее голоса и страсти. Отделаться от этого было невозможно. Левушка гладил кошку, которая по-соседски для всеобщего дела мира и дружбы ему уступала, урчала, закрывала глаза и склоняла голову. «Я почти твоя, Левушка, но не забывайся, дружок, не забывайся», урчало животное, разжимая и сжимая когти, намекая.

И все равно Боря отчетливо видел Розу совершенно голой с тяжелой  лакированной грудью, мокрой узкой талией и выпуклыми ягодицами, сидящей на нем в сложном шпагате: левая нога вперед, правая – назад. Она двигалась, опираясь кулаками о постель как во время спортивных упражнений, это не казалось чем-то неправильным и неверным. Боря никак не мог освободиться от этого стонущего образа. В юности она занималась гимнастикой еще там на Украине, все время говорила, что подавала большие надежды… «Но вот отъезд в этот оплот капитализма все разрушил»…

Роза, отчества которой Боря никак не мог у нее выспросить, была неадекватна, совершенно безумна, если глядеть непредвзято. Хотя в принципе его это совсем не занимало. К тому же она была последовательна и хитра, как почти все безумцы. Шизофреник воспринимает жизнь как трагедию,  при этом он полон страстей и яростных слов.  Он чувствительный идеалист с одной стороны, противостоящий грубому реальному миру. Приспособиться к жизни он не может. Все эти определения подходили Розе как разношенная перчатка к ее, не потерявшей изящество кисти. Этой кистью Роза аккуратно брала куски пирога с вишней, который  славно готовила ее невестка, бывшая невестка.

«Ну, кто помнит сегодня этого вашего Троцкого и его убийцу? Кому они нужны?» спросил у нее однажды почти искренне Боря, человек практический, с совершенной памятью, но с полным отсутствием исторической перспективы.

«Как кто? Как, кому нужны? Я помню, мне они нужны», ответила Роза уверенно и безапелляционно.  Она даже головой покачала в знак возмущения этим дурацким вопросом грубого, нежного солдафона.

Боря разгреб угли почти затухшего камина, с интересом глядя, как возвращается к жизни пламя в сером бархатном покрове. Как будто из ниоткуда вылезали алые языки огня, освещая свод печи. Гостиная его была очень большая, несмотря на уют и кажущийся обзор всего пространства, можно было найти убежище возле винтовой лестницы, которая вела на второй этаж и дальше на чердак. Кошка не любила находиться там, она должна была видеть всех. Желал также, чтобы все видели ее, так ей было спокойнее.

Муж Розы, мутнолицый мужчина, сырого сложения, выглядевший моложе своих лет, конечно, был человеком крайне правых политических взглядов, но ради счастья и
9
Повесть / Re: Холодный вечер в Иерусалиме Марк Зайчик
« Последний ответ от Administrator Август 29, 2016, 11:06:31 am »
де бистра ріка тече
виглядає мене мама
а у серці щось пече

и так далее, но также прекрасно.


Все это под открытым небом при прыгающем от ветра свете костра под пронизывающим ночным иерусалимским холодом, требовавшим соответствующей одежды, которая конечно не у всех была – парни эти и девчата, как они называли друг друга, были не очень дальновидны и практичны надо сказать. Они разрушали известный миф о национальной находчивости, предприимчивости и настойчивой думе о завтрашнем дне. И вообще неизвестно, что бы с ними со всеми было, если бы не барон Р., известный мизантроп с непостижимой биографией. А пока травила гениальная полтавчанка Маруся неславянские сердца их сладким ядом своих песен.
Исполняемые усталыми после работы девушками и молодыми людьми мелодичные песни писала легендарная Маруся Чурай родившаяся в 1625 году в семье казацкого сотника Гордея. Под псевдонимом Маруся Чераивна чернобровая дивчина, верная красавица, отдала свое доброе сердце Грицю Бобрэнко, сыну хорунжего Полтавского полка, с которым была тайно помолвлена. Когда в 1648 году началась Хмельниччина, украинское восстание во главе с Богданом Хмельницким, Гриць отправился на войну, пообещав девушке вернуться. Маруся ждала его долгих 4 года. Много чего произошло за это время, много людей полегло ни за что ни про что, не о них речь, что они!? Речь о женской верности и судьбе. Вернувшись в Полтаву, Гриць Бобрэнко уже не обращал внимания на Марусю, так как полюбил другую — Галю, дивчину из состоятельной полтавской семьи. Преданная ему Маруся не выдержала утраты и решила отравить себя зельем, которое случайно выпил сам Гриць Бобрэнко. Он умер.
Летом 1652 года полтавский суд приговорил Марусю Чурай к смертной казни за коварное убийство при отягчающих обстоятельствах. Она умерла в возрасте 28 лет. По другим данным, страстная девушка скончалась в 1652 году в Полтаве от туберкулеза, незадолго после амнистии. Возможно, она стала монашкой одного из украинских монастырей. Может быть так, а может быть и иначе, но ее песни, как видим, были живы и через 300 лет, их поют и сегодня очень далеко от щирой Украины. Такова сила настоящего дарования.
Ирис, которая пела джазовые композиции низким голосом за гроши и еду в столичном баре, подошла к мальчику на пони и сказала ему: «Здравствуй, как жизнь твоя, дите?». Мальчик посмотрел на нее мельком и сказал, подумав, что жизнь его хорошая. Мать его была одета в сиреневого цвета платье и было очевидно, что это ее цвет. Глаза ее тоже сиреневого цвета, подумала Ирис уверенно, хотя с такого расстояния цвет глаз этой женщины было не рассмотреть. По дороге натужно шумя мотором от усилий медленно проехал открытый фургон, груженый керамической плиткой. Лязгнув, уставшими от многочасовой поездки тормозами, автомобиль остановился. Водитель смотрел на  мальчик и пони во все глаза.

- Где здесь сыроварня Гилеля, а? – громко спросил водитель фургона у Ирис, высунув голую до локтя левую руку из окна и чертя какие-то фигуры в разряженном воздухе среднегорья. Женщина пожала плечами, что не знает, ей было совсем не до какого-то шофера  с плитками в кузове. Дом, у входа в который стояла мать мальчика на пони, был закрыт жалюзи наглухо. Жалюзи прикрывали быт этого дома ото всех, от всего наружного мира.

Шофер повернул голову к матери мальчика и повторил вопрос. «Да бес его знает этого Гилеля, туда езжай», грубо сказала мать мальчика, но направление шоферу не показала. Однажды наивный ничего не смыслящий лукавый ребенок застал ее плачущей у темного раскрытого почему-то окна в гостиной. «Иди спать, ты меня смущаешь», сказала ему мать без всякого признака нежности.

Мальчик запомнил ангельские слезы матери. Он знал, кто такие ангелы и считал свою мать тоже ангелом.  Из-за того, что отец его исчез из их жизни, он не слишком переживал. У него ощутимо болело сердце из-за слез матери, из-за ее вожделенной и тяжкой одинокой жизни. Их лошадка, привязанная под навесом, шумно жевала пахучую еще не высохшую траву, которую ей нарвала хозяйка днем на северном склоне иерусалимского холма. Подсыхающие стебли и листья мяты, мелиссы, вербены, базилика, аниса  и майорана, попавшие в охапку нарванной женщиной днем травы, создавали совершенно необыкновенный аромат, который сильно влиял на аппетит, так называемого, шетлендского семейного пони, названного при рождении Густав. Ему было 28 лет, он был по возрасту старше своей хозяйки. Нет, это неважно. Важна только ее жизнь, единственная и скучная, посвященная этому ребенку и еще не рожденным другим детям. Она носила платья в обтяжку, которые сама себе шила. Особых излишков ее платья не носили, они походили одно на другое, как и хозяйка их походила сама на себя. Во всех своих платьях эта женщина выглядела абсолютно обнаженной, в этом был секрет ее таланта портнихи, одного из многих, хранившихся в ней. Секрет ее наготы не был раскрыт никем. Таким человеком мог быть, наверное, умелый врач-психиатр с мощным энергетически зарядом или физиолог или еще кто-нибудь из мужчин, заданных и заряженных на любовь. С такой женщиной, конечно, ни о каких делах говорить невозможно, кроме как о любви. Вопрос об адресе соседа может показаться ей бестактным и лишним, даже оскорбительным. Она может выстрелить в такого интересующегося человека из лука и попасть в него. Стрела ее смазана стрихносом ядоносным, парализующим южно-американским ядом, известным под названием кураре, ядом диких индейских племен в районе реки Амазонки называемым на их языке как «быстро убивающий птиц».

- Езжай на дух, там запах печеного хлеба, как учуешь, так и езжай, не ошибешься, - сжалилась Ирис, которая и сама не слишком ориентировалась на геометрически прямых,  не слишком необязательных улицах этого поселения. Шофер внимательно и одобрительно оглядел ее, как крестьянин оглядывает ездовую лошадь или дойную корову, и, не кивая, но восторженно усмехаясь, развернулся и укатил восвояси.

На горизонте над впадиной редкого леса в лощине распустилось и поднялось бело-серое пушистое облако дыма. Там третью неделю взрывали грунт, прокладывая новую дорогу в Иерусалим. У Ирис стало такое лицо, как будто бы ее в неурочный час оторвали от истовой молитвы. Она была, конечно, очень стройненькая, несмотря на 2-3 может быть 4 килограмма лишнего веса. И все-таки, и это было очевидно, ее кладовые и погреба не были полны, еще было место в них для заполнения, было.

- Ты покататься даешь, скажи? – спросила Ирис.

Мальчик  не повернул к ней лица, кажется от испуга, боялся потерять равновесие. «Тпру-у, Густав, тпр-у, кому говорят», сказал мальчик и легко толкнул смирное животное голыми пятками. Густав повернул свою голову с расчесанной гривой к седоку. У мальчика была новенькая футболка в крошках от белого хлеба. Его звали Арье.

- Нет, мне самому надо, и нельзя тебе, ты большая, тяжеленная, Густаву будет тяжело, - объяснил мальчик Ирис как маленькой. Аргументация его была неопровержимой. Густав был вынослив, терпелив, прожорлив как пеликан, глотающий рыбу целиком, но впечатление производил усталого вьючного животного, которое надо жалеть и лелеять. А и то, рук нет, мух отогнать нечем кроме хвоста, одни ноги, ресницы и глаза. Немало, но недостаточно.

У матери мальчика были серо-синие глаза, которые ее выдавали: у нее наверняка была несчастная любовь. Остроумием она тоже не отличалась. Отец мальчика, который оставил их в одночасье, по непонятным для нее причинам, с ними не общался, хотя алименты платил исправно. Но ее-то деньги не интересовали, могла себе позволить с состоятельными родителями, которые обожали свою таинственную бедняжку-кровинушку и ее мальчика, растущего без отца. Известно, что ее интересовало, да, близок локоток, но не укусишь. Бесшумно пикировали толстые отчаянные чайки, кормившиеся на свалке в двух километрах от поселения в каменной лощине. Местный непритязательный колорит, обрамленный в рамку сизых и бурых гор, выносливых сосен и блеклого неба. Настоящий край «небритых гор». До Средиземного глубочайшего моря отсюда далеко, километров 65, если по прямой, которую известно кто провел. Он был ее первый возлюбленный, она родила ему ребенка, который теперь ездил на желто-бежевом пони, держась за гриву. Он перестал быть ее собственностью, с  которой она обращалась так лихо, так безоглядно и безрассудно. И хватит о нем, если можно, потому что так и с ума сойти легко.

Она не в себе, вообще, довольно давно уже. Она помнит, что он заглядывался на эту уродливую толстуху, проходя мимо дома Бориса, прямо шею выворачивал. Все-таки, какой идиот безмозглый?! Русский алкоголик, полное отсутствие вкуса, полнейшее. Муж ее когда-то приехал из России, называвшейся прежде таинственным именем СССР, это она тоже ставила ему в строку, этому Мирону. Она все ставила ему в строку, лишь бы вернулся. А он не возвращался и все, надоела, устал, и вообще…

Боря, наблюдал эту сцену во дворе через огромное от потолка до пола окно в гостиной. Соседей он знал очень хорошо, с бывшим мужем Авигайл, так звали мать мальчика на пони, одно время работал. Муж Авигайл был из семьи практикующего очень хорошего хирурга, у него было еще два брата и две сестры. Мать его во взрослом возрасте неожиданно стала фанатичной последовательницей крайне левых, чуть ли не троцкистской. Вне пределов России таких дам называют сумасшедшими.

Что там еще происходило в семье, Боря подробнее не знал, но все это влияло на жизни и биографии их всех. Мужа Авигайл звали Мироном, Мирон Шер. Его мать, которая переименовала сама себя в Розу, понятно почему, настояла на том, чтобы новорожденного сына Мирона назвали Арье-Лейбом, известно в честь кого. Авигайл думала назвать сына иначе, но с этой новоявленной безумной Розой было невозможно спорить. Страсти раздирали ее на неравные куски, составить которые в одно целое не могли лучшие врачи, включая мужа, особенно мужа, который наблюдал за ней с отчаянием.

Обстоятельства жизни Мирона и жизни его родных стоит здесь рассказать. Без акцентов и без ударений. Пунктир, пропуск и абзац. Бездна безумного зла
10
Повесть / Re: Холодный вечер в Иерусалиме Марк Зайчик
« Последний ответ от Administrator Август 29, 2016, 11:06:01 am »
жары в свой дом, раскрывал холодильник и наливал себе стакан ледяного сока пассифлоры, выпивая его небольшими глотками человека привыкшего сдерживать желания. Он никогда не начинал возвращение домой американской привычкой выпить виски из стакана со стучащим о стенки льдом, по его мнению, это был верный путь к алкоголизму. Насмотревшись в детстве на отца, снимавшего после работы нервное напряжение известной привычкой к забвению, Боря считал, что многое знает про пристрастие людей к алкоголю, это было совсем не так.

Женщина его подошла к нему, пройдя широкими шагами через гостиную, и жадно поцеловала Борю в губы. «А котлетки готовы?» спросила она, оторвавшись от него. Гудели, бродили и бежали соки голода в ней.  «Вон на столе, в кадке», кивнул Боря. Он, конечно, был ходок. Все хранил в секрете, кажется по привычке.  На обеденном столе неподалеку виднелась большая тарелка с горой котлет, украшенных зеленым луком и помидорами. Рядом был нарезан свежий батон, питье со льдом. Кошка сидела напротив на подоконнике и внимательно наблюдала за происходящим, по-бойцовски рационально и трезво оценивая расклад и соотношение сил в комнате. Все складывалось не в ее пользу.

Самое удивительное было в том, что вторая половина гостиной, вне камина, была застлана резным наборным сандалового дерева паркетом, который Боря настелил в память о своем непутевом отце. И потолок над этой частью залы тоже был деревянный, ручной работы, цвета мореного дуба. Вообще же в соревновании двух частей этой гостиной не было победителей, потому что черная каменная плитка вокруг камина и входа была тоже великолепна. Можно было понять из этих описаний дома Бори, что он был совсем не бедным человеком, это была правда. Все добро осталось ему от родителей, брат его был отрезанный ломоть.

Женщина Бори пела джаз  в баре, там он с ней и познакомился. После двух двойных порций виски она очень ему понравилась, такая милая кривляка с телом, которое не вмещалось в его взгляд и тяжесть которого была как излишня, так и привлекательна. Но Боря всегда руководствовался чужой поговоркой, смысл которой состоял в том, что женского тела много не бывает. И потом, она действительно была хороша собой, отзывчива, весела собой и добра. А что еще надо от женщины, а? Все русские девушки поют джаз, не без справедливости думал Боря.
.
Так что, наверное, всем понятно, почему котлетки Боря лепил для нее по первому зову, по первой произнесенной горловой согласной. С гласными у нее была беда. Она приехала из Москвы сюда лет за 18 до знакомства с Борей, совсем маленькой, но все равно была неисправимо русской и все равно пела джаз. Иногда бывала шумной и суматошной, иногда сдержанной и скупой на слова. Называла руководителей государства мудрыми старцами, хотя уже давно здесь у власти были моложавые седовласые мужчины, но она не могла за всем уследить, по ее словам. «Я Эллу знаю, Луи, Ди Ди Бриджуотер, еще кое-кого из  вокалистов, а на политиков у меня памяти и нервов нету, ха-ха-ха, прости меня Боренька», признавалась она ему, смеясь низким голосом очень заразительно. Конечно, помимо всего, она всем своим большим сердцем верила в альтернативную медицину, руконаложения экстрасенсов на больные места, уважала ростки и травы, голодания и прочее, но без надрыва.

Когда она вслух рассуждала об очередном чудотворце из Цфата, Боря с восторгом смотрел на нее, не веря в услышанное, но кивая ей и одобряя, он помнил еще от отца, что женщине надо поддакивать почти всегда. «За исключением особых случаев, известных и описанных в литературе подробно, понимаешь сынок, ступай, у меня дела», отец гладил его по голове и на этом урок  о взаимоотношениях полов заканчивался. Известно, какие у него дела, говорила из кухни бабка, но негромко. И припечатывала: «парех», зятя она не жаловала, считая, что дочь достойна лучшего. «У меня балагула, у нее балагула , что за жизнь», говорила бабка, ее фаршированная рыба стоила сами знаете чего. Нейтралитет в отношениях этой женщины и ее зятя сохранялся, «худой мир лучше доброй ссоры», повторял отец из своего сибирского опыта. Он очень любил закусить свои две трети стакана куском фаршированной рыбы  и соленым огурцом. Эх, Борис! - произносил отец и семилетний Боря понимал его не хуже любого ушлого десятника на лесоповале в тайге под Красноярском.

Я чувствую себя с тобой уверенно, сказала ему певичка Ирис расслабленно. Она энергично и с большим нескрываемым удовольствием поела, оставив больше половины на блюде, ела немного. Ирис на самом деле при рождении была названа Ирой, здесь очень естественно была переименована в Ирис. Ей любое имя шло, она иногда говорила Боре, что нашему подлецу все к лицу и смеялась при этом неуверенно и хрипловато.

- Похож мой голос на  Эллин, а, Борик?

- Похож, одинаковое звучание, одна октава, подтверждал Боря, приклоняя голову к ее всепоглощающей, величавой груди.

- Не преувеличивай с величавостью, сглазишь, польщено кокетничала Ирис. А было, конечно, что сглазить. Она была совершенно голой. Доброе сердце уступчивой, славной и защищенной женщины работало уверенно и ритмично. Густые и терпкие жизненные соки уверенно бродили в ней мешая сконцентрировать внимание. Она ездила в весенний праздник на высокую гору в Галилею на могилу великого праведника Бар-Йохая, который написал чудо Книгу. Она истово выпрашивала себе личное счастье под отсветы костров и молитвы возбужденной бушующей толпы в головокружительном запахе гари. Возвращалась изможденная, бледная, просветленная, пару дней постилась. К жизни приходила после этого очень медленно и с огромными усилиями, такая была впечатлительная дама. Иногда она целеустремленно ходила жечь костры на заднем дворе, вожделенно смотрела на пламя, очень любила огонь, грела руки, прямо беда. Плохо.

- Собаки привыкают к людям, а кошки к местам, сказала Ирис, длительно поглядев на кошку у окна, которая закрывала загадочные  глаза, «потому что власть и сила были за этой толстой бабой сегодня, и соревноваться с нею не было никакой охоты. И силы явно неравны, сука какая», подумала кошка медленно и брезгливо о женщине. Она резко отвернулась, чтобы глаза эту тварь не видели вовсе.

- Я значит и кошка и собака, потому что привыкаю и к людям и к месту вместе, лирически сказала Ирис, распахнутая расслабленная женщина с блистающей промежностью. Боря пялился на нее с большим и почти неприличным волнением. Она не вмещалась в его взгляд, Боря неловко косил в стороны, чтобы захватить все детали ее тела без упущений. Ее смятые мужскими руками груди  уже напоили его жажду. Боря всегда, рассматривая ее груди, заболевал сладкой морской болезнью, даже голова у него кружилась при этом.

- Я встала на путь истины, сказала Ирис. Ну, и, слава Богу, кивнул ей Боря. Постоянная горечь, с которой он жил последние два года оставила его, была временно позабыта, размыта. В окне промелькнула какая-то подвижная тень. Это был мальчик с желтой челкой, доходившей до его веселых глаз плута. Он сидел верхом на низкой толстой светлой масти коняшке, держась обеими руками за ее гриву. У вас что же, пони водятся? - спросила Ирис. У соседей есть роскошное пони, сходи, погляди, только прикройся, не пугай никого. А что такое? Кого я могу напугать, скажи?! Ну, скажи, – женщина  всхлипнула от удовольствия, поэтапно поднимаясь на ноги и распрямляясь как складной опасный нож. Она не была спортсменкой, это очень нравилось Боре. Вечер еще не наступил и свет иерусалимского дня, откровенный и пронзительный, освещал ее тяжелое тело, которого она совсем не стеснялась, демонстрируя свою стать благодарному зрителю.

Одевшись наспех Ирис выскочила из дома и пошла босая под слабеющими к вечеру солнечными лучами по направлению к мальчику на пони. Лошадка смирно стояла на фоне дороги с невнятным асфальтовым покрытием и с пыльной обочиной. Мальчик не был растерянным, он привык к езде верхом. Мать его, приложив правую кисть козырьком ко лбу, внимательно наблюдала за ним издали от своего дома, все здесь было по-соседски просто.

Это происходило на фоне города, отчетливо видного с холма, на котором расположилось в деревьях и вечнозеленых кустах араукарии Кука и молочая Миля их разбросанное 100-летнего возраста поселение. Его построили когда-то оптимистические выходцы из царской России. Это были молодые евреи из русской просвещенной провинции в косоворотках и картузах и не менее молодые революционно настроенные еврейки в сарафанах и кокошниках. Про картузы и кокошники, конечно, некоторое художественное и правдивое преувеличение, а остальное правда, включая русские народные песни у костра, революционные идеи прогрессивного социализма, утопические надежды на счастливое будущее и связи с подпольными ячейками в Базеле и Минске, непривычный труд с мотыгами в натруженных с лопнувшими мозолями на руках в апельсиновых рощах под полуденным солнцем.

И, конечно же, скудные зарплаты, которые выдавали им жестокие надсмотрщики с жесткими щеками и усами и обязательно украинские замечательные песни, которые они пели с настоящим чувством, задумчивостью  и великолепным знанием родного им языка. В частности, известная песня «Мамо» с такими задушевными словами:

десь далеко за горами
де щебечуть соловьі
там де вітер і тумани
там живуть батьки мої


приспів:

мамо мамо рідна мамо
це іду до тебе я
мамо мамо рідна мамо
бо цеж я дочка твоя.

десь далеко за горами
де курличуть журавлі
виглядае мене мама
в неї очі дві зорі


приспів такий же


десь далеко за горами
Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10