Автор [EN] [PL] [ES] [PT] [IT] [DE] [FR] [NL] [TR] [SR] [AR] [RU] Тема: Гжегож и его доброе дело  (Прочитано 732 раз)

Оффлайн Administrator

  • Administrator
  • *****
  • Сообщений: 94
  • Country: 00
  • Karma: +0/-0
Гжегож и его доброе дело
« : Август 20, 2016, 06:49:19 am »

Гжегож и его доброе дело

История к Новому еврейскому году

Марк Зайчик
Ненароком мне рассказали историю, которая произвела впечатление. История довольно простая, хотя и необычная. То время вообще дарит нас необычными историями.

Речь идет о достаточно известном в Израиле человеке, который занимает значительное место в обществе. Рассказчик состоятелен. Из хорошего дома. Приближен к власти. Жена также известная общественница. Оба с отличным образованием. Добры и ответственны. И вот этот пожилой дядя рассказал историю из своей жизни. Точнее из жизни его близких родственников.

Вот его рассказ с сокращениями и пропусками. Стоит внимательно прочесть. Без обязательств. Хотя все понятно и так будет, ничего сложного.

Отец этого человека родился в Польше еще до войны с Германией. Отец отца был человеком просвещенным, достойно зарабатывал на жизнь работой по профессии, после нескольких лет напряженной академической учебы. Он пользовался авторитетом и уважением окружающих. Жил с семьей  в достатке. Польский город, в котором он и его жена с детьми жили, был большой, университетский. Нашему рассказчику было 5 лет, когда началась великая война. Это было сильным потрясением для всех. Был один (один) вечер надежды, когда они услышали, что Англия объявила войну Германия. «Вскоре это сделает и Франция», сказал диктор БиБиСи. Отец обнялся с мамой, он шепнул ей, что не все потеряно, еще есть надежда. Но немцы мчались по их любимой Польше неостановимо, как на загородной велосипедной прогулке.

Детей отец его успел отправить на восток с близкими знакомыми. Отец его и мать уже умерли до всех этих событий. Сам он остался с женой (были неотложные дела, связанные с юриспруденцией и будущим), надеясь успеть уйти от наступающей германской армии, которая катила и катила по Польше, несмотря на отчаянное сопротивление смелых поляков. Не успел.

Какие такие могут быть неотложные дела, скажите, когда на вас бежит людоед? А!?

При всем при том, отец и мать нашего героя, не были суетными людьми, не цеплялись за вещи. Но вот задержались. Пожилые люди, что поделать. Им обоим было в районе 50 лет тогда, чуть меньше.

Все стало понятно с немецкой армией и властью очень быстро. Правда, никаких особых надежд отец не питал с самого начала. Однажды он увидел, как немецкий офицер ударил ладонью по лицу хорошо одетого немолодого еврея, которого немного знал. Тот испуганно поднялся и, не отряхиваясь, быстро ушел с тротуара на мостовую. Отец хорошо помнил, как к ним в город пару лет назад приезжал некий публицист по фамилии З. Е. Жаботинский и сказал на собрании в переполненном актовом зале городского театра: «Уезжайте евреи отсюда, и чем скорее, тем лучше. Ваше изгнание сожрет вас, вы в опасности, вы в опасности, братья. Уходите».

Его вежливо слушали, покачивая головами, с кривыми полуулыбками, с некоторым недоумением, «ну, что ты там такое говоришь, посланник странных идей, а грейсер шрайбер».

Сначала отец ушел с женой ночью в глухую деревню к знакомым, которым когда-то оказывал профессиональные услуги. Крестьянин тот относился к отцу хорошо, был благодарен за прошлое. Отец отдал хозяину дома, который стоял на отшибе деревни, какие-то ценности и деньги и тот спрятал гостей, в сарае под крышей. Пахло сеном, ушедшим летом. Сентябрь в этих местах прекрасен, желто-зелен и спокоен. Хуторянин их кормил, ухаживал, как умел, вел себя спокойно, очень достойно. Так прожили несколько месяцев. Через полгода хозяин пришел к ним в сарай рано утром и сказал, отведя темные, острые крестьянские глаза в сторону, что ситуация в деревне изменилась. Он мыслил масштабами деревни, всегда необъяснимо попадая в точку и в масштабах государства, мира. Вероятно, есть сходство в устройстве деревни, города и страны, или глубина мысли крестьянина была столь могучей и глубокой, неизвестно.

- Что случилось, Гжегож? – торопливо спросил хозяина гость. Он очень волновался, сразу почувствовал неладное. – Нужны еще деньги? У нас есть обручальные кольца, с бриллиантами, огранку дел сам Ашер, они очень дорогие.

- Нет, ничего не надо, ты заплатил больше, чем нужно. Немцы издали указ, что если найдут евреев в каком-нибудь доме, то расстреляют всех вместе. Понимаешь, я не знаю…

Он запинался. Гжегож (имя вымышленное) был человек семейный, пять детей, жена, живность, сарай для копчения и соления, крепкий коровник, свинарник. В общем, ему надо было жить, трудиться, детей вырастить, поднять, выжить. Гжегожа можно было понять, он сделал больше возможного, он был честный человек. А дети-то что, дети страдать не должны, правда?!

Отец подумал и спросил, хотя и так все было ясно: «Ты хочешь, чтобы мы ушли, Гжегож?».

-Я  не знаю. Я всю ночь думал, что делать. Ничего не могу придумать. Партизаны тоже не выход для вас, там разные люди есть, не все они хорошие. Очень опасно. Сердце у меня болит. Надо уходить вам отсюда, ты верно меня понял. Я приготовил вам еду, - сказал Гжегож. Твердости в его высоком голосе не было, да и откуда этой твердости взяться, скажите? Нервы у него стали никудышные в последние месяцы, хотя раньше он на них и вообще ни что не жаловался. На лице его видна была боль и, кажется, слезы, но в сарае было темновато и наверняка сказать нельзя.

Гости простились с ним, и ушли в лес. Уже был март. Отец нес за плечами плотно набитый самодельный рюкзак с провизией, все дал Гжегож, все его добротное, сытное, тяжелое. Гжегож смотрел, как они уходили по снегу, быстрой походкой, сильные люди средних лет с некоторой надеждой. На что?

Они прожили в лесу несколько месяцев, шарахаясь от теней и звуков. Они были совершенно городскими людьми. Жизнь привела их в лес и оставила в нем жить. Дикие звери окружали их и нехотя разбегались. Они могли выдержать в глухом лесу 20-25 недель в лучшем случае.

У отца был большой обоюдоострый нож, который он изредка точил на валунах. Нож был знаменитой фирмы Герлах, с деревянной черной ручкой и лезвием такой силы, что даже смотреть на него было опасно. Нож был отцу нужен. Он держал нож в самодельных кожаных ножнах в кармане пальто. Одежда их в лесу быстро превратилась в драное тряпье, но все-таки согревала их как-то. В самой чаще леса они случайно наткнулись на заброшенную землянку, которую когда-то отрыли дровосеки. Это добавило им пару месяцев какой-никакой жизни. Огонь они не зажигали, хотя спички у отца были, зажигалка была, они боялись, что дым их выдаст.

По утрам они вылезали осторожно из землянки, глядели на снег, глаза их болели от этого. Он умывал ей лицо снегом, мягкими движениями, которые все равно причиняли ей боль. «Надо, Хана, обязательно надо умываться», шептал он жене. Почему «обязательно надо» он объяснить бы не смог, если бы у него спросили. Но никто не спрашивал, жена слабо отворачивала лицо от его ладони, покусывая их мелкими зубами, как благодарная кошка. Однажды она спросила его «какой у нас был номер дома, ты помнишь?». «Двадцать восемь», сказал он. Продолжения у этого разговора не было.

Питались они неизвестно чем. Вяленое мясо Гжегожа быстро кончилось, хотя они ели его по маленьким кусочкам, не жевали его, а растаивали, растворяли его во рту. Еще были три буханки черного хлеба, которые им выдал все тот же добрейший Гжегож. Еще были мерзлые ягоды в снегу, белый с синим оттенком девственный снег, несколько картофелин и луковиц в углу землянки. Они растянули все на то время, на которое могли, насколько хватило им сил.

Они прожили в польском глухом лесу несколько месяцев, 23 недели, точнее. Силы их растаяли. Они просто не могли больше существовать так. Ели кору с деревьев. Отец жевал мох. Они не могли смотреть друг на друга, потому что это зрелище было невозможным. Им было ясно, что жить больше невозможно, что это все, что настал их час. Жить, дышать стало дальше нельзя.

Он никогда не спрашивал, «почему это происходит с ними и за что нам такое». Отец был религиозен, воспитывался в традиции, вопросов этих не задавал никогда. Он боялся Его больше своих бед, можно сказать так об этом человеке.

Многословный не избежит греха, говорили когда-то. Это правда. Они почти разучились говорить. Когда-то до всех этих ужасных дел, отец очень любил поговорить, послушать, разъяснить. Теперь он молчал, они оба молчали целыми днями и ночами. Выживали с невероятными усилиями мышц и сухожилий, с огромной яростью. Но все ведь кончается когда-то. Правда?!

В один из дней отец оставил жену в лесу. «Я приду, жди», сказал он. Накрыл вход в землянку ветками, чтобы лихой человек не увидел, не зашел, не растерзал. Людей они боялись больше диких зверей. Уже почти наступило лето.

Отец через три-четыре, может быть пять часов блужданий среди деревьев и бурелома пробрался в деревню и в сарае нашел Гжегожа. Тот готовил корм скотине широкими движениями рук и плеч. Он завел отца в глубь помещения и спрятал за какими-то бревнами.

Гжегож принес ему воды и отец умыл руки и лицо. Мыла не было, но отец был счастлив. Он глубоко и взволнованно дышал. Гжегож казался ему близким человеком, да так оно и было. Одежда отца была рваной от веток и сучков деревьев, клочьях торчали во все стороны.

Гжегож, добрый человек, принес ему хлеба, кусок холодного мяса, луковицу и молока. Он ничего не говорил, этот человек, по имени Гжегож. Он не мог смотреть на своего гостя от боли и непонятного стыда за себя.

- Ну, что? А где госпожа Хана? – спросил он опасливо, когда отец, съев половину хлеба и холодного мяса в зернах английского перца и обломках лаврового листа, спрятал, что осталось, больше половины осталось, на груди под рубашкой. Отец был похож на дикого загнанного зверя, заросший, бородатый, ободранный, дрожащий.

Отец сказал ему:

- Гжегож, у меня и у Ханы (имя вымышленное) к тебе есть большая просьба. Больше мы ни о чем тебя просить не будем, ты сейчас все поймешь, почему.  Наши обручальные кольца стоят очень дорого. Мы отдадим их тебе. Ни у кого ничего мы просить не можем, хотя думаю, что нашлись бы многие желающие выполнить нашу просьбу. А уж за кольца такие и подавно. Силы наши закончились, нам  не выжить. Все прошло. Ты должен будешь убить меня и ее и потом похоронить по-человечески. Это наша последняя просьба к тебе. Мне не к кому больше обратиться с этим, только к тебе. Я не хочу, чтобы наши тела жрали, облизываясь от крови, дикие звери после смерти. Понимаешь, Гжегож?! Сделай это для нас, Господь тебя не забудет за это доброе дело.

Гжегож молчал, не отвечая. Да и что тут можно сказать. Отец выпрямился, ждал его ответа с видом уверенного в своей правоте человека.

Короче, Гжегож выполнил его просьбу. Убил его и Хану, вырыл глубокую могилу в лесу и похоронил этих людей по-человечески. Отметил это место, чтобы потом найти. Кольца спрятал. Никому ничего не рассказывал про эту историю, даже жене, даже старшему сыну. Он был правильный человек и понимал, что все это неверно, что так делать нельзя и попадать в такое тоже нельзя. Убивать людей нельзя, его так учили с малых лет. Но война и ненависть сильнее людей, получается. Гжегож сильно пил после этого какое-то время, ночевал в сарае. Потом перестал, немного пришел в себя. Дети и семья требовали его участия на трезвую крестьянскую голову. Никогда в жизни ни до, ни после этого он ничего подобного не совершал. Случая не представлялось, он и сам даже думать об этом не мог.

«В победе зла – падение твое. В добре твоем – спасение твое».

Гжегож, имя вымышленное, прожил до глубокой старости. Уже в возрасте старше 90, крестьяне живут долго, он стал просить внуков поискать в Израиле людей под фамилией тех стариков. Время уже было такое, что такие поиски занимают мало времени. Интернет и, все что с ним связано, помогают найти человека очень быстро. Внук нашел того мужчину, который все это рассказал на досуге. Мужчина этот очень интересовался историей своей семьи в Польше. Как и что с ними со всеми было? А было ли, вообще?!

У него был старший сын, взрослый мужчина, занятый своей жизнью. Он сразу сказал своему отцу, что уже готов, «поехали, папа».

Наш рассказчик поехал со своим сыном к Гжегожу. Приехали, нашли эту деревню возле большого леса. Гжегож оказался крепким стариком. Он  смотрел на гостей с интересом и некоторым опасением.

Мужчина из Израиля, уже в возрасте, умевший говорить по-польски, объяснил старику, что ничего против него не имеет и только просит показать ему могилу родителей. Старик повел их в лес неподалеку от дома. Углубившись шагов на 100 вглубь леса, все вышли на поляну. Посередине ее лежал большой камень.

Два пожилых сына старика и внук призывного возраста стали копать возле валуна. Потом гость из города Хайфа сказал на могиле поминальную молитву. Все присутствовавшие сказали «Амен». В доме старик, выйдя в другую комнату на несколько минут, отдал гостю из бережной горсти два обручальных кольца его родителей, со словами «мне чужого не надо».

«Не делать зло, и то благодеяние».

Израильский человек попытался дать ему денег, но старик отказался. «Не вини меня, пожалуйста, и прости, если можешь», сказал он гостю.

Они обнялись. Старик сказал, что может теперь умереть более спокойным, чем прежде.

«И я тоже», сказал ему его израильский гость.


Кто онлайн

Просматривают тему:
0 Пользователей и 1 Гость