Автор [EN] [PL] [ES] [PT] [IT] [DE] [FR] [NL] [TR] [SR] [AR] [RU] Тема: Марк Зайчик НАВЫК И ПАМЯТЬ  (Прочитано 724 раз)

Оффлайн Administrator

  • Administrator
  • *****
  • Сообщений: 94
  • Country: 00
  • Karma: +0/-0
Марк Зайчик НАВЫК И ПАМЯТЬ
« : Июль 22, 2016, 02:04:04 am »

Марк Зайчик

НАВЫК И ПАМЯТЬ

 

Ну, конечно, все это происходило постепенно, хотя и очень быстро по времени. Раз, и все, как замкнуло...

Сначала он вернулся в выходной из синагоги, через раскаленное восьмирядное шоссе с цветочной разгораживающей полосой посередине, очень расстроенным и огорченным.

– Что такое? В чем дело, Сема? – спросила жена, которая любила его все 37 лет совместного брака. В России жену все звали Света, хотя она и была записана в паспорте Сарой. Но представьте себе это имя в коммунальной стране, которой гордишься, в советской школьной жизни, заполненной бегом по кругу в обществе "Труд" в секции легкой атлетики,

 общественными поручениями усталого завуча в свитере с оленями, раздельным обучением мальчиков и девочек в школе с металлическим бюстом самого главного вождя при входе, тревожным возбуждением районного катка, дворовыми подростками с бритвами за щеками, соседским парнем Аркашей по кличке "инженер", трижды судимым за воровство бледным, загадочным щеголем с шелковым белоснежным шарфиком, подшитыми подворотничками офицерских кителей с отстегнутыми за едой тайными крючками воротов, кинофильмом "Подвиг разведчика" с фразой артиста Кадочникова "Вы болван, Штюбинг" во Дворце культуры имени Горького и прочим послевоенным скарбом, от которого невозможно и, вероятно, не нужно теперь избавляться.

Познакомила их религиозная сватья, большелицая женщина, нанятая умным Светиным отцом, который прочно ходил в хромовых полуботинках, в широковатом двубортном пиджаке в так называемую "елочку" и в шляпе на лоб. Он избегал советской русской жизни и боялся ее, сыграв с нею вничью.

Сема был чуть ниже Светы ростом, типичный прибалтийский еврей, светловолосый наивный человек, уже отсидевший "у хозяина" как экономически ответственное лицо, всех потерявший в гетто, служивший в войну полгода переводчиком в ударной армии и говоривший по-русски с неким довольно приятным на слух костяным пристуком.

Сема был старше Светы на 13 лет, но сватья сказала отцу, что "он крепкий, честный мужчина из хорошего дома, верит в Бога, знает языки, и сейчас у него магазин". Светиной маме Сема не очень понравился, "очень прост, пошет", но она не возражала, потому что Свете уже было 23 года и "женихи в очереди не стояли к красавице", по ее же личным, достаточно резким словам.

У него была крепкая, бритая щека, пахшая сильным одеколоном, и это, по более поздним воспоминаниям, "решило дело". "Гут, обгемахт", – сказала сватья, которая другой раз появилась уже на их свадьбе, где выпила по обычаю и, кажется, объелась.

Была во всем этом знакомстве и потом браке неизбежность, необходимость, страсть. Сема успел после свадьбы закончить два технических вуза, вечернее обучение, потому что ему надо было кормить семью. Он был безумно ответственен и способен к учебе, усидчивый спокойный человек, носивший галстук с крупным узлом даже на ковбойке. На семейных обедах он всегда говорил, клацая и скрипя, младшему брату Светы, чтобы тот не брал соль пальцами – "для этого есть нож, вот смотри", – и этот парень запомнил Семины слова, произнесенные с акцентом, на всю жизнь. Лексика его речи, несмотря на сложные жизненные перипетии, была, как говорят теперь, всегда нормативной. Мама Светы считала его, как и почти всех прибалтийских евреев, человеком ограниченным. При всем при том она и сама не шибко блистала, но за собой ведь не все замечаешь.

Как ни странно, к Семе очень хорошо относились мужики на работе, хотя он не пил с ними и говорил часто невпопад. Не понимая чужих русских слов, он переспрашивал: "А что? В чем тут дело?". В партию ему не предлагали вступить, потому что он сидел в тюрьме и был рожден за пределами СССР, за границей. Но он, громко клацая зубами, хохотал на анекдоты (на чудовищные еврейские, кстати, тоже) ребят, был необидчив, да его и не обижали.

– Ну что ты с этим галстуком все ходишь, Сень, как не русский? – спросил его однажды, досадуя, коллега, бывший, как говорится, навеселе, но на ногах. Сеня ему не ответил ничего, потому что не знал что сказать, пожал плечами, улыбнулся, но сказать, что, скажем, "потому что я не русский" не смог, не сообразил.

Детей у них было двое, мальчик и девочка. Света работала лаборанткой, переходила площадь наискосок от дома по утрам на работу – справа было длинное гранитное здание совместно райкома и райотдела милиции. Мимо памятника убитого ревнивцем красивого вождя нечеловеческого роста, грубо свистя ярославскими шинами на повороте, гнали сильные автомобили с начальниками и патрулями. Непогода помечала этот город дождем.

Он был очень упрям, этот Семен, как только может быть упрям отдельный мужчина моисеевой веры, проживший тяжелейшую жизнь, но еще в силе.

Своим тихим упрямством он мог, не желая этого, свести с ума любого проживающего рядом человека. К тому же у него был сильный характер. От своей жизни он еще терпеливо ждал сюрпризов в обе стороны. Гороскоп, опубликованный в гэдээровской газете, которую он изредка получал по почте из Лейпцига как официально признанный друг немецкого языка и народа, обещал ему удачу. Религиозным человеком он не был в традиционном смысле, но все 613 обязательных законов знал, кое-что исполнял, Бога боялся. Как только стало возможно, он из СССР уехал с семьей, одним из первых, прождав разрешения всего два года. На собраниях он ничего неосвобожденным от труда начальникам не говорил, на вопросы типа "разве вам плохо в СССР?" не отвечал, лишь изредка повторяя, что едет воссоединиться с родной тетей, единственной живой родственницей, проживавшей в киббуце Гаш. Это было неправдой, потому что родственников у Семена не было – они все без исключения погибли в большую войну из-за неправильного вероисповедания. Его единогласно осудили, но не надрывались в этом и глотки не рвали.

Жена делала, как он хотел, но перед отъездом волновалась, считая, что их поступок слишком какой-то резкий, что ли. Своего мужа она любила, считала супермужчиной, защищая от нападок родителей, которые относились к Семену с необъяснимой иронией. Мать все время говорила, приготовляя, скажем, фаршированную рыбу, что "ум у тамошних евреев балтийская волна вымыла, и с этим ничего нельзя поделать". Все это слышали, молчали, и только Света, нервничая, пыталась ей возражать: "Можно без обобщений, мама". "А ты не смотри, как неродная!" – отвечала мать, и скандала никогда не получалось.

Однажды, наблюдая по телевизору военное советское действо, Сема, выпивший до этого четыре рюмки молдавского коньяка, сказал младшему брату Светы, что "убил несколько эсэсовцев, которые сдались в плен". "Сам?" – спросил младший брат Светы. "Там были еще два конвойных, Клименко и Кротков, – сказал Семен, – мы выпили тогда вина, война кончилась, под Прагой это было". "Переживаешь из-за этого?" – спросил Семена младший брат Светы. "Не переживаю, – сказал Семен со своим всегдашним постукивающим акцентом, – что вдруг? Мог бы сжечь их, сжег бы. Меня ничего тогда не останавливало, я был счастлив, когда это делал, пацан был, 18 лет, переводчик с немецкого при штабе, сильно тошнило только потом, дрожал весь".


Оффлайн Administrator

  • Administrator
  • *****
  • Сообщений: 94
  • Country: 00
  • Karma: +0/-0
Re: Марк Зайчик НАВЫК И ПАМЯТЬ
« Ответ #1 : Июль 22, 2016, 02:05:04 am »
Дело было дождливым летом, при открытых окнах. Только что посадили в Москве каких-то писателей прозы, врагов власти, по мнению самой этой мнительной власти. Одного из писателей звали Абрамом, но это был псевдоним. Семен с газетой "Известия" в кармане пиджака сказал, что понимает в происходящем не все. "Что вы не понимаете, несчастье?" – спрашивала его теща, стоя у стола с кастрюлей, прицеливаясь глазом в поисках места. "Ну что там они могли написать, я, правда, не читал, но все-таки, за что их сажать?" – говорил Семен хмурясь. "Спасибо, что не убили, пусть скажут, – говорил тесть, – умные очень, смелые, фаркакте гибейрим". "Все это очень странно, – говорил Семен, добавляя без перехода – сегодня умопомрачительное, очень вкусное второе, Розалия Бенедиктовна". Семен был светским, очень благодарным за все человеком. Он тщательно выговаривал все русские звуки, которые славно потрескивали в его гортани, на его прекрасных, отдельных лапландских зубах, не знавших прикосновений дантиста. "Умопомрачительное? Ну, хоть что-то", – говорила теща и выходила в кухню за сладким. В тюрьме и лагере, кстати, Семена сильно били, так сказать, коллеги по несчастью.

Потом Семен курил у окошка ("Курите здесь, что бегать по лестницам", – говорила ему теща, приносила хрустальную пепельницу), и Света ругалась с матерью злым шепотом в коридоре. "Он придурок", – деловито говорила мать. "Не смей унижать, он хороший", – кипятилась Света. "Придурок, – говорила мать, – и ты тоже такая". "Хороший", – упрямилась Света, сжимая в кулаке платок.

Сема докуривал и забирал Свету домой. Он гневался, был бурого цвета и шептал себе под нос отдельные слова: скандал, не верю, не может быть, это все.

Вероятно, чтобы теща не обижалась на него, Сема однажды спросил у нее, когда сосед снизу Аркаша пришел занять трешку на бутылку и ушел очень довольный походом к евреям:

– Почему вы, Розалия Бенедиктовна, называете Аркадия инженером? Он что – инженер? Кажется, ведь нет?

Теща посмотрела на него так, что Сема закашлял в кулак:

– Ты спрашиваешь инженер ли Аркадий? Да, Сема, он инженер, инженер карманной тяги.

Сема смотрел в сторону удивленно, со своим обычным выражением свежего лица: "А что?"

Они уехали из СССР спокойно, через Москву. Самолет на Вену улетал поздно вечером. Было очень холодно, шел сухой нарядный снег. Солдат-пограничник смотрел на них внимательно и твердо, коротко стриженый румяный юноша в фуражке. Светин брат не хотел, чтобы этот парень думал о них всех как о врагах, но не смог ничего придумать для этого.

В Израиле Семен, который надеялся только на себя, на свои руки, подошел. Язык он изучал в школе до 13 лет, и никаких проблем у него с этим не было. Потом он все принимал как есть. Никого не осуждал, не ругал. Носил галстук, который в этой стране вызывал чуть ли не генетическое удивление у многих. Опять что-то учил вечером, какую-то электронную абракадабру, пахал и пахал действительность, его звучный акцент в иврите, отличный от акцента Светы, скажем, не раздражал. Он захотел и стал рядовым израильским гражданином, то есть человеком очень схожим с героем пространного очерка на развороте пятничного приложения самой распространенной местной газеты. Можно было найти схожие черты не только в описании перипетий характеров, но и во внешнем изображении Семена и бесконечной череды мужчин, заслуживших трех тысяч художественных слов и трех цветных фотографий на двух полосах – в джинсах, босиком, с автоматом, с семьей, с землей, с большим горизонтом за спиной и так далее.

Он не хотел быть правым и, не обижаясь, проигрывал споры новым знакомым. Жизнь его была не суровая, но не простая. Богатым человеком он не стал. Бедным – не был. Следовал законам Божьим и государственным. Он очень экономил деньги, потому что боялся голодной старости. В 55 лет он надел очки, но машину водил хорошо, вписывался в повороты, преодолевал столичные подъемы, посвистывал на спусках. Он очень любил свистеть, и всегда теща, которая последовала за ним в Иерусалим, куда же ей с мужем было без них, без любимой Светочки, ему говорила: "Осторожно, Семен, денег не будет", он умолкал, дожидался ее ухода и тогда возобновлял свои, так сказать, рулады, не похожие ни на что, ни на какую популярную мелодию – музыкального слуха у него не было совершенно. Изначально Семен предполагал, что высвистывает "Землянку". Иногда он, посвистев, спрашивал улыбаясь у Светы: "А что, разве это не "Полонез" Огинского, Света?" Света отвечала, что "не очень похоже на полонез, но какая разница, Сеня".

Звуки губной гармоники вызывали у него бурю чувств, и Света даже выключала телевизор на кадрах с мелодиями гармоники, потому что Семен краснел и, вроде бы, беззвучно плакал.

Дети приносили ему и Свете свою долю счастья, волнения. Девочка сделала карьеру, родила внуков, но характер у нее был вздорный, критический, и иногда у телевизора Семен вдруг говорил Свете, посмеиваясь: "Ляля (та давно переименовала себя в Илану) копия ее бабушки, Розалии Бенедиктовны, чтобы они были здоровы обе и жили сто двадцать лет".

Света ему кивала на это, но молчала, и смотрела сбоку, как студентка на физика Эйнштейна.

Сын их пошел по военной линии, ему нравился порядок, строй, военный сплет. Он командовал ротой в двадцать три года. 57 его бойцов смотрели на него как на строгого отца, потому что все, что этот парень требовал от них, он делал сам, обритый наголо капитан, который спал стоя, мог пройти шестьдесят километров и выбраться домой из страны, языка которой он не знал, в шортах и без денег, никого не задев, даже плечом, при повороте. За него можно было не волноваться родителям, так как если он этого не хотел, то с ним ничего не случалось. И наоборот. Он расходовал себя, свою энергию, свою жизнь, как бедуин воду в пустыне.

Сеня относился к нему с почитанием и некоторой боязнью. Иногда забывал его имя, объясняя тревожащейся жене этот факт естественным волнением из-за редких встреч с чадом, по домашнему прозвище "тахшид", у которого были плечи 58-го размера и рука, как нога без носка начинающего велосипедиста-трековика.

Изредка проблема супружеской верности начинала занимать Семена, и он спрашивал об этом Свету, но та отмахивалась от него все-таки польщенно. "Вспомнил, ха", – смеялась женщина.

Уже не стало где-то там наверху на севере Советского Союза, Сеня вышел на пенсию, его тесть умер в одночасье, Розалия осталась одна, неподалеку от них. Она увлеклась общественной работой на добровольных началах и говорила Свете:

– Человек человеку рознь. Есть большие разницы, запомни это, Светик.

Никогда раньше она ее так не называла.

Пенсионер Сеня вскакивал с постели в половине шестого утра. Истово молился Богу. Затем ехал на автомобиле в университетский бассейн, в старый кампус, возле развороченной окружной дороги. Он счастливо улыбался при виде голубой поверхности воды и плавал по-собачьи до изнеможения. Выглядел Сема внешне отлично – поджарый, крепконогий, сероглазый. Потом он возвращался, уверенно находя дорогу к дому. Ключ от дверей у него лежал в пустом кошельке, накрепко привязанный к мелкой металлической цепочке. К цепочке была приклеена бумага с крупной надписью, сделанной Светой: "Ключ от входных дверей. Дом". Света была уже на работе, откуда звонила домой каждый час. "Да, здравст, знаю, да, ел, выключ", – говорил с нею Сема. "Ну в это, как его, где толстый сидит", – отвечал Сема на ее вопрос. "В банк?" – спрашивала Света. "Ну, да, конечно, куда же еще", – говорил Сема. Слово "банк" он не мог выговорить, потому что его забыл, не понимал, что это значит. Были еще слова, которые он забывал ежедневно. Он старался говорить междометиями, простыми словами, потому что когда не знал, как продолжить фразу, очень мучился, переживал и злился на себя.

В банке, на почте он постоянно терпел поражения, выходя оттуда смущенным и опозоренным. Сема подходил к стеклянному окошку, за которым сидел необъятных размеров, очень красивый клерк, и начинал судорожно рыться в карманах, выворачивая их наизнанку. Кошелек он держал в руке. Клерк ждал. Перманентная очередь в Рабочем банке – студентка-новоприбывшая в джинсах, араб-садовник в муниципальной форме, рабочий-электрик в майке, ортодокс с молитвенником, беременная тетка с двумя гомонящими детьми и кошелкой с зеленым луком и виноградом – не роптала. Араб отворачивался от этой сцены, он как бы понимал все лучше всех.

– Что вы хотите, господин? – произносил наконец клерк.

Сема с ужасом смотрел на него. "Э-э, вот это, да, туда", – произносил он и быстрым шагом, носки мягких дешевых туфель врозь, выходил, задыхаясь, на улицу, на которой и так нечем было дышать из-за обилия солнца.

Потом, совсем скоро, он, едучи с внуками и Светой на некое торжество, заехал в час пик против движения и только Бог, один Бог, спас их от судьбы. Полицейский встал рядом с Семеном и аккуратно придерживал его за локоть пока не приехала техничка и не увезла оцарапанную Семину малолитражку, производство Франции, с объемом двигателя 1400 кубических сантиметров, под названием "Клио".

После этого случая дочь повела Семена к врачу. Уверенный, нагловатый врач, по фамилии Кац, что значит в переводе не кошка, как думали многие прежде, а совсем, наоборот, "коэн цедек", поговорил с Сеней минут семь и твердо сказал дочери: "Вы ключи от машины у отца заберите, немедленно, ездить ему нельзя категорически, вы поняли меня, господин Семен?"

Тот судорожно кивнул. Кадык его двигался как бы самостоятельно от головы и шеи.

Потом врач сказал дочери, что сделать ничего нельзя – "это необратимо и печально". Врученные за визит деньги он небрежно прикрыл газетой.

– Вы мерзавец и гондон, доктор, – сказала врачу Илана от двери, выводя отца. И не потому, что у нее был такой характер, и не потому, что она служила в местной армии снайпером, а просто она была за правду и справедливость, как и многие другие жители здесь. Не то что бы она хотела изменить мир, сделать его лучше, она понимала, что это невозможно и вредно, но отказать себе в удовольствии Илана не могла – все-таки она была молодой привлекательной женщиной, с трудно гасимыми страстями и постоянными привязанностями.

Отсюда все покатилось с Семеном вниз. Он перестал говорить вообще. Забыл, как звать жену. Слова перестали существовать для него. Он говорил слогами. Кое-кого он узнавал на улице и, смущенно смеясь, шаркая сандалиями на кожзаменителе, кидался к встреченному, больно бил в плечо и двумя разбитыми еще на принудительном для него строительстве Куйбышевской ГЭС сорок лет назад руками сжимал руку встреченного, который не знал, куда себя девать от ужаса.

Розалию Бенедиктовну хватил удар на благотворительном обеде, и после больницы ее положили в дом престарелых в религиозном квартале, в отделение для хроников. Дети, чередуясь, ходят ее кормить, но пятница – день Семена.

В канун выходного он идет к ней, вырываясь из дома, провожаемый Светой по лестнице, и бежит, бежит в коротковатых брюках с американской распродажи, по пылающим, неостывшим от полуденного зноя улицам, по полупустым от машин бело-желтым и разновысоким улицам старого, нового Иерусалима, к Розалии.

Та сидит молча и гордо, подняв подбородок, в чистом синем платье, глаза ее блестят, не без иронии (ну, чем там он еще может накормить, этот пентюх) она косится на него, послушно открывает выцветший рот, а Семен аккуратненько кормит ее с дешевой ложки кашей на воде, вермишелью и кофе без кофеина, потому что какой же здесь кофеин.

"Русские" сестры на кухне за своим ужином включают запись известного певца и красавца Шуфутинского, потому что до вступления в силу субботнего запрета остается еще минут пятнадцать. Тот поет, что "дождь, за рекой туман", и девушка на кухне вздыхает: "врет, а красиво, потому что актуально, передай соль, Женя, пожалуйста".

Потом Семен возвращается домой, по врожденной привычке не срезая углов и соблюдая все правила движения, потому что, как выясняется, навык сильнее памяти.

... – Ни в чем, – сказал Семен тогда, в первый раз, – что-то я там позабыл, не вспомню что, Сарра.

Этим именем он назвал жену впервые.

 

Copyright © Mark Zaichik - www.mmzl.com


Кто онлайн

Просматривают тему:
0 Пользователей и 1 Гость