Автор [EN] [PL] [ES] [PT] [IT] [DE] [FR] [NL] [TR] [SR] [AR] [RU] Тема: «Довлатов умер в Нью-Йорке, ты меня слышишь, Марик?»  (Прочитано 550 раз)

Оффлайн Administrator

  • Administrator
  • *****
  • Сообщений: 94
  • Country: 00
  • Karma: +0/-0

«Довлатов умер в Нью-Йорке, ты меня слышишь, Марик?»Марк ЗайчикЯ уезжал из Ленинграда в счастливое время: была весна 1973 года, казалось всюду и всегда будет веселье и свобода, город не казался мне уходящим навсегда из моей жизни. Я понимал, что это не так, но старался не думать, инерция отъезда и всего, что было с ним связано, казалось, подавляла все остальное. И так и было на самом деле.На углу Невского и Владимирского неподалеку от Сайгона (было такое место тогда, в котором подавали кофе, все встречались, обнимались, целовались, ссорились и расходились по разным компаниям, выпивать, разговаривать, коротать досуг, любить) я встретил в толпе С. Довлатова, которого не видел до этого больше года.Он был мрачен, напряжен. «Живу в Таллине с переменным успехом. А ты уезжаешь?». «Да, предполагаю, что вот-вот должны получить разрешение, ждем давно». Разговор шел в движущейся толпе, светило солнце, на мостовой грязный снег у тротуаров. «Если денег не хватает, то скажи, сведу с людьми, которые дадут денег на отъезд и благословят, там вернешь», сказал Сергей странную фразу. Он был вполне серьезен, я  не интересовался его таинственными связями, на самом деле он был знаком с огромным количеством людей. Все его знали: мужики из очереди за пивом у зеленого ларька на Пяти углах, он ходил на ужин вместе со своей красавицей Леной в ресторан (кажется, в гостинице «Астория»), по приглашению знаменитого писателя Василия Аксенова  и его жены Майи, он читал книги больной Вере Пановой, он общался с Толей К-о («очень опасен», говорил Сережа про этого невысокого доброжелательного смешливого человека). В конце концов, Сережа беседовал с Ваней Сабило, поджарым мужчиной со значком мастера спорта на лацкане пиджака, слушал его, не удивляясь ничему. Сабило был боксером первого среднего веса, писал юмористические рассказы, по словам Сережи. Ваня много говорил в те времена о морали и чести.
Я был моложе Довлатова на 7 лет, он был довоенным, «эвакуированным», особо подчеркивал это  в разговоре. Я не считал нужным во что-либо встревать, потому что его жизнь была для меня если не закрытой книгой, то перевернутым обложкой вверх  бортовым журналом арктического ледокола. Он всерьез обижался на то, что я не расспрашивал его об этом ужине с Аксеновым, смотрел сбоку и удивленно поднимал бровь. Он называл меня «еврейским Ильей Муромцем», это не было обидно. Однажды мы попали с ним в общественном транспорте, в троллейбусе, в некую безрадостную ситуацию на Невском, все происходило на Невском тогда. Мы были сильные, больше весили в килограммах, но соперников было больше численно, кончилось для нас все плачевно. Сережа был знаком с И. М. Ефимовым, «он написал гениальный философский роман», его тогдашние  слова в Ленинграде. Уже в Америке он говорил о Ефимове другие слова.
Но именно Игорь Ефимов, хозяин издательства «Эрмитаж», издал в 85 году мою первую книгу рассказов «Феномен», а  оформлял эту книгу Сергей Довлатов, который дружил с ним. Потом их пути разошлись, как говорят в романах.
Сергей часто и уважительно упоминал имя Бориса Вахтина, сына Веры Пановой. Вахтин был одаренный прозаик, который был к тому же известным синологом. Проза Вахтина в СССР не публиковалась. Он умер в возрасте 51 года, оставив несколько значительных, оригинальных повестей. Сережа его ценил, как ценил и Давида Яковлевича Дара, второго мужа Пановой. Когда в СП на ул. Войнова было обсуждение рассказов Довлатова, то Дар, торжественный, пожилой еврей, одетый в дорогую тройку, с курительной трубкой в руке очень хорошо говорил о «оригинальной прозе молодого автора». Обсуждение было в  одной из нарядных гостиных СП. Дар пыхтел и задыхался, но обсуждение прошло для молодого писателя в положительном ключе, хотя и без конкретных результатов, которых он ожидал.
Дар в конце 70-х репатриировался в Израиль, жил в Иерусалиме в квартале Рамот, много общался с литераторами. Говорил мне, что переписывается с Довлатовым, который тогда уже жил в Нью-Йорке.   Мы часто встречались в конце 60-х начале 70-х в доме хорошего прозаика Саши Севастьянова и его жены Милы. У них были две комнаты на первом этаже дома на ул. Чайковского, недалеко от Большого дома, который располагался по известному всем адресу в Ленинграде: Литейный проспект 4. Севастьянов был из хоперских казаков, о чем он говорил сдержанно, без принятого в таких случаях экстаза гордости за происхождение. Закрытый, собранный, без особых выкрутасов, скромный очень честный человек со стеснительной улыбкой. Он сутулился. Одно время он носил в кармане пиджака книгу Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой», много говорил об этой книге. Париж казался невероятным недоступным городом где-то там, в Европе, в котором жили Хемингуэй, Гертруда Стайн, Сутин, Писарро, все почитали Писарро.  Довлатов очень любил Севастьянова и его самостоятельную, яркую, несмотря на отсутствие литературных изысков прозу. «Он еще будет знаменитым, он еще заткнет всех деревенщиков за пояс, эти говнюки никто возле Севостьянова», подвыпив, говорил Сережа. Саша пережил Довлатова на 26 лет.  Саша Севастьянов, требовательный, совершенно не пробивной человек, умер в 2006 году в Петербурге, через полгода после него умерла Мила. Я их после отъезда не видел, хотя приезжал в город несколько раз, они не общались ни с кем, как мне разъяснили знакомые и друзья. Саша меня по телефону не узнал, когда я позвонил, Мила говорила какие-то непонятные слова. Справедливости ради замечу, что очень похоже они относились и к другим своим друзьям, оставшимся жить в городе и в отличие от меня никуда не уехавшим. Новое время не принесло счастья и успеха Севастьянову, которых он, бесспорно, был достоин.  Когда я впервые появился в доме Довлатовых на Рубинштейна, то встретил там его маму Нору Сергеевну, седую немолодую женщину. Она внимательно взглянула на меня и спросила: «Вы, Марк, случайно, не грузин?». Я удивился ее вопросу и сказал, что нет, я еврей. «Извините меня», пошутил я почти всерьез, потому что никто не знает как и что с твоими собеседниками.  «Ну,  садитесь за стол, сейчас чай будем пить», сказала Нора Сергеевна, кажется довольная моим ответом. Она была тбилисская армянка, как потом сказал мне Сережа. Через пару лет после этого знакомства Довлатов написал рассказ под названием «Когда-то мы жили в горах». Рассказ этот, довольно суровый и ироничный, был напечатан в журнале «Крокодил». Этот рассказ многое объясняет в отношении Довлатова с людьми. У Сережи были неприятности с армянской диаспорой в Ленинграде, по его словам. Рефреном в рассказе была фраза, «но когда-то мы жили в горах». Потом все обошлось с разгневанными кавказцами, как-то уладилось при посредстве каких-то общих знакомых, подробностей не знаю.
Довлатов несколько смущенно (он был при всей раскованности очень скромным человеком с массой питерских комплексов, как и полагается писателю) говорил мне, что заработал какие-то неприлично большие деньги за этот рассказ на одну полосу в «Крокодиле». У Довлатова была огромная папка обшитая синей материей. Иногда по утрам он собирался, складывал в эту папку рассказы и выходил с рутинным, как он говорил сам, обходом редакций ленинградских журналов и газет. Он был очень импозантен, хорош собой, шагал легко и свободно, независимый литератор, ведущий сосредоточенный и целенаправленный образ жизни. А это было не так, вернее, не совсем так. Возвращался обычно недовольный. В журнале Нева у него в отделе прозы работал товарищ, которого он очень ценил. Его звали Саня Лурье, «все понимает и знает про литературу», говорил Довлатов про Лурье.Сергей жил некими рывками. Тогда у него был рывок в советскую литературу. Он написал и опубликовал примерно в то же время большой производственный очерк, который напечатала «Юность», невероятно популярный в то время журнал с многомиллионным тиражом. Опять он, смущаясь, сообщил вскользь, что ему заплатили огромные деньги, которые все это писание, по его мнению, не стоило. «Непонятно», признавался Сергей раздраженно. Потом вроде бы говорили, что Довлатов написал на основе этого очерка сценарий для документального фильма. Но точнее я не помню. Он был недоволен собой и своей судьбой, Сергей Довлатов.Как-то было не принято тогда говорить о национальностях. Казалось, что никто ничего не знал о крови и генах друзей, это не занимало людей. Во время Шестидневной войны я лежал в ленинградской больнице. Ко мне приходили мои товарищи поэты Витя Ширали и Витя Кривулин. Они навещали меня и рассказывали разные истории. Кажется, их пугал больничный быт. Отец мой слушал «Коль Исраэль» на русском и идише и регулярно сообщал мне новости о происходящем. Так что я рассказал вполголоса своим гостям, что взят Восточный Иерусалим, Стена Плача, Синай и прочее. Ширали восхищался, не стесняясь громко выражать свои  чувства, Кривулин был сдержаннее, делал вид, что далек от восторгов по поводу происходящих вдали от Ленинграда сражений. Он и, правда, был погружен в стихи, свои и чужие, думал о них много.
У Кривулина в его мансарде на втором этаже дома на Пионерской улице, я познакомился с Леонидом Аронзоном, который произвел на меня очень большое впечатление. Не только он сам, но и его прозрачные стихи. Кривулин сказал мне, что не стоит увлекаться такой поэзией, кажется, он ревновал. Аронзон был голубоглаз, ни на чем не настаивал, работал учителем в вечерней школе. Потом он погиб где-то в Средней Азии при невыясненных обстоятельствах. Его сборник издали в начале 80-х в Иеурсалиме.Сергей долго собирался и, наконец, написал роман, который назывался «Пять углов». Севастьянов не мог и не хотел сказать свое мнение о романе Довлатову и тот гневался: «Да говори просто, своими словами, что и как, я сам все знаю, не слишком получилось хорошо, дерьмово, но я должен услышать это от тебя». Севастьянов был смущен, мекал, бекал, отбивался как, умел. В доме у Севастьянова я встретил однажды поэта с лиловыми губами, много старше всех. Он рассказывал, как не любит Бабеля, тогда (и сегодня тоже) не любили Бабеля некоторые ленинградские персонажи. Что-то меня смущало в его речах, хотя я и сам Бабелем не восторгался. Что-то про «местечковые южные узоры» и прочее. Этот человек был насмешлив и надменен, хорош собой. Потом пришел Довлатов, «свет застил», как сказал один из присутствовавших. Он был совершенно трезв, зол. Поэт  с лиловыми губами быстро ушел. Я очень хорошо помню, что Сергей сказал про него. Больше я этого поэта не видел. Он улетел в Штаты через несколько лет по израильской визе, так многие делали. Или сами они вспоминали о еврейских корнях, как теперь говорят, или женились на иудейках, сочетая приятное с полезным. Но Израиль как-то все равно занимал этих людей, душа ведь у всех есть, какая-никакая, правда?
Потом я получил разрешение и уехал в Израиль. На проводах было много людей. Довлатов был в Таллине, но думаю, что если бы он и был в  Ленинграде, то не пришел. Хотя кто знает. Отношения у нас стали прохладными. Потом мы много говорили с ним по телефону, когда он уже жил в Штатах, а я в Иерусалиме. Он всегда спрашивал про армию, служу ли я, какой у меня автомат, сколько врагов убил и так далее. Рассказывал про свои отношения с одесской братвой на Брайтон-бич. Братва эта восторга у него не вызывала. Что-то с ним происходило с его жизнью и судьбой. 
Лучшая история, связанная с поездками ленинградских друзей Довлатова в Штаты из нового государства, возникавшего с трудностями вместо СССР, героем ее опровергается. «Апокриф», говорит А.Ю.А. Не будем вдаваться в подробности. Вот эта история. Коротко.Довлатов пригласил А., которого очень любил и ценил, на литературную конференцию в США. Советская власть была в разгаре, еще только в преддверии, как говорится, нокдауна. А. прилетел в Нью-Йорк. Довлатов его встречал. Они сели в машину и поехали. «У меня большие культурно-познавательные программы составлены для тебя. Тебя ждет Ниагарский водопад, Стэнфорд, диснейленд, Белый дом, интервью на ТВ и на радио, ресторан Русский самовар, Америка это не просто так, только держись. Давай зайдем по-быстрому в лавку я возьму что-нибудь, надо отметить встречу легко», Довлатов притормозил и быстрыми шагами зашел в продуктовую лавку. Ровно через 31 день они кое-как проснулись в доме Сергея и Лены. А. находившийся не в лучшем состоянии был отвезен Довлатовым в аэропорт на обратный рейс в Ленинград.  «Да ну, наговоры», говорит А. Никто с ним и не спорит.В феврале 90 года я съездил в Ленинград, еще этот город так назывался. 17 лет я не был там. Все читали книги Довлатова и говорили о Довлатове. Вернувшись, я позвонил ему и сказал, что он должен немедленно поехать в СССР, потому что все о чем он думал, сбылось и стало явью. «Боюсь ехать, Марик, если честно. Умру от  этого. Встречу этого, того, как с ними не выпить по стакану, скажи? Это будет без конца и без края, боюсь», лирически ответил Довлатов. Так он и не собрался в Ленинград, хотя его там очень ждали.
В августе 1990 года мне рано утром позвонил кинорежиссер Слава Чаплин и сказал, что слушал «Свободу». «Сказали, что Довлатов умер в Нью-Йорке, ты меня слышишь?».


Кто онлайн

Просматривают тему:
0 Пользователей и 1 Гость