Автор [EN] [PL] [ES] [PT] [IT] [DE] [FR] [NL] [TR] [SR] [AR] [RU] Тема: Обеды для отца Бронека  (Прочитано 526 раз)

Оффлайн Administrator

  • Administrator
  • *****
  • Сообщений: 94
  • Country: 00
  • Karma: +0/-0
Обеды для отца Бронека
« : Июль 29, 2016, 09:29:02 am »


Обеды для отца Бронека

Марк Зайчик

Малозаметный, немолодой человек, по имени Бронек, с седым ежиком волос, с умным, несколько напряженным взглядом, объясняемым большим количеством забот, сидел подле меня и медленно попивал мелкими глотками ливанский забеленный лимоном «Арак», который зовется в народе «захлауи». Он рассказывал мне про свою жизнь в Иерусалиме в середине 50-х годов, когда они семьей, только приехали туда жить из Польши, из маленького городка возле Кракова.

- Там конечно наверху в Польше что-то происходило, Гомулка, Берут и другие, но я был мальчиком и ничего не знал. Жили мы нормально. Я родился после войны и у меня были два брата, мама и папа. Для родителей моих это была вторая семья, потому что первые их семьи были убиты немцами. Только мамин старший сын от первого брака как-то выжил, вроде его крестьянин польский спрятал, сосед их, теперь брат на пенсии, живет недалеко от меня. В Польше я никогда не был после этого, хотя хотел съездить, но все не мог собраться. И старший брат мой тоже никогда там больше не был.

Уехали мы разом, так получилось. Ничего такого погромного антисемитского я не помню в Польше. Что-то в парикмахерской, скандал, какой-то пьяный хотел нас выгнать, потому что мы вшей разводим, наша соседка его стыдила, а он ей говорил – Не твоего ума дела, старуха. А она отвечала, что «ты болен, парень, тебя лечить надо». Он был обычный человек, только пил сильно и от чего его надо было лечить, я не знал. Мы нормально жили в Польше, я жил нормально, я и братья, если быть совсем точным. Про родителей не скажу, потому что не знаю, не думаю, что они были счастливы там.

На поезде мы доехали до города Генуя в Италии, где нас встретили люди из Агентства и оттуда на пароходе мы приехали в Хайфу. Это было в ноябре 1956 года, помню этот день хорошо. Поселились мы в бараке из асбеста на улице имени Борухова в Иерусалиме. Там было очень много новых репатриантов из разных стран, Румынии, Марокко, Ирака, Польши, России и Бог знает еще откуда.

Все репатрианты, которые приезжали тогда, поселялись в бараках из асбеста. Для одних эти бараки были крушением основ и оскорблением на всю жизнь, а для других, для меня и моих братьев и друзей, вступлением в жизнь, иную, чем прежде, новую и лучшую.

Отец устроился делать колодки для обуви в мастерскую, которая была на втором этаже большого дома в квартале Меа Шеарим. Там еще был вход с улицы через  длинный балкон. Потом он стал сам хозяином обувной мастерской недалеко от прежнего места.

Старший брат пошел в армию, а мы с младшим, пошли учиться в школу, которая была метрах в ста от дома. Я очень быстро стал говорить на иврите, который вытеснил и идиш, и польский. Мой отец так до конца жизни говорить на иврите не научился. Все у него перемешалось, все языки вместе. Питались мы просто, как все кругом. Только сефарды покупали говядину, а мы, ашкеназы, курятину. Отец покупал курицу в магазине в пятницу и мать варила из нее суп, делала котлеты, тушила жаркое с картошкой. Хлеб был простой, хороший, вкусный, из пекарни Анджела или пекарни Бермана.

На Русской площади, в узком проулке Царицы Елены (улица Элени Амалка), возле Радиостанции «Голос Израиля» на исходе субботы в коммунистическом клубе показывали советские фильмы, в большинстве своем военные. Пускали бесплатно, народу набивалось много, зал был небольшой. Почти все фильмы были про войну. Я ходил часто и все запомнил, как бросает гранату молодой, небритый человек в каске, как он закуривает, улыбается, читает, слушает товарищей офицеров, обедает из котелка и прочее. Чудные были кинофильмы. Сбоку крутил валик с переводом кто-то из тех, кто понимал по-русски. Ему кричали из зала «крути медленнее» или наоборот «быстрее, а то мы не успеваем понять».

Транспорта в субботу в Иерусалиме нет и мы добирались на попутках. Машин-то не было никаких ни у кого, но грузовые пикапы останавливались тут же по первой просьбе, ребята набивались в кузов и нас довозили до центра. Обычно нас было трое ребят, приехавших примерно в одно время  в Иерусалим из Вроцлава, Марек, Куба и я. У отца Марека и была та самая лавка, в которой мой отец покупал пятничную курицу. Мороженого мяса тогда не было совсем. Отец Марека был деловой, энергичный, быстро встал на ноги. Жили они возле нас, или мы возле них, как посмотреть, понимаешь?!
 
Обычно женщины в семьях новоприбывших не работали, вели хозяйство, как повелось. Работали мужчины. Жизнь была очень скромная, наивная, честная. В Иерусалиме было совсем тихо, никаких эксцессов, никаких особых событий. У нас была одна девочка в классе и мы все считали, что она богатая, так как ее отец работал в МИДе. Иногда он приезжал за ней в школу и всегда на разных роскошных машинах. Относились к нему  все очень уважительно, и к дочери его тоже хорошо. Потом мы узнали, что он был шофером в МИДе, но на наше отношение к нему это не повлияло к худшему. Да и к дочери его ребята тоже продолжали относиться хорошо, потому что она была ко всему еще и хорошенькой девочкой, такой светловолосый, кудрявый, хохочущий пострел в плиссированной юбке.

Одевались все, как придется, особенно дети. Отец покупал нам на осенние праздники высокие, крепкие ботинки из кожзаменителя со шнурками, а на Песах – сандалии. Полгода ходили в этой обуви, а вторые полгода – в другой. На полгода их хватало вполне, потому что погода позволяла. Почти все вокруг меня одевались также, на это мало обращали внимания, лишь бы было чисто и цело. Я очень любил на выходные надеть белую рубаху, но очень долго ее у меня не было. Отец говорил, что денег нет. Потом мне рубаху все же купили, я надел ее и вышел в пятницу вечером на улицу в ней и был счастлив невероятно. Почти все ходили в пятницу вечером в Иерусалиме в белых рубахах, было празднично и нарядно. Не забывайте, что это был конец 50-х годов. Никаких арабов, никаких терактов, ничего подобного мы не ощущали, было спокойно и надежно в еврейской столице.

В старый город попасть было невозможно, потому что тогда там была другая страна – Иордания. Со стен Старого города постреливали иорданские снайперы, иногда попадая в людей без разбора. Впрочем, это бывало редко.

От политики я был тогда, да и сейчас, далеко. Тогда особенно. Однажды был на митинге, с ревизионистским вождем. Тот был небольшой, худенький, как мне показалось издали, в очках, в галстуке, с зычным голосом трибуна. То, что он говорил, ритм и содержание, держало толпу в напряжении. Восторженные иерусалимские сефарды и скромные студенты университета с факультета общественных наук, с книгами под мышкой, внимали вождю, задыхаясь от восторга. О чем он говорил, я не понял, да и вообще, если честно сказать, не помню. Иерусалим всегда был и сегодня есть тоже, город ревизионистский, правый, оппозиционный социалистам, это я говорю как житель его. Да вы и сами, конечно, знаете. Митинг проходил недалеко от железнодорожного вокзала, и в паузы между гулкими аплодисментами, слышны были паровозные гудки.

Парламент тогда находился в полукруглом здании в самом центре города. Сейчас там расположено министерство туризма. Однажды днем, ближе к вечеру, уже почти взрослым человеком, перед самым призывом в армию, я видел, как в бар-ресторан «Финк», которым владел пожилой «венгр» и который был знаменит своим гуляшем, заходили два высоких красавца в светлых офицерских гимнастерках с короткими рукавами – это были Рабин и Вейцман.
Тогда один из них был начальником генштаба, а второй начальником оперативного отдела генштаба. Они быстрым шагом переходили улицу Кинг Джордж на светофоре и две молодые женщины с детскими колясками восторженно смотрели им вслед с тротуара на другой стороне, приставив ладони козырьком к глазам.

Сегодня «Финком» владеет сын того «венгра». Говорят, что их гуляш пробовал Генри Киссинджер, американский госсекретарь, которого в Израиле не очень любят за его «челночную деятельность» в начале 70-х годов, да вы, конечно, знаете это.

Но это все было позже. А в середине и конце 50-х я приходил из школы и мать, кормила меня обедом, а потом говорила мне на идиш –  Отвези обед отцу, он еще ничего не ел.

Она складывала две кастрюлю одна в одну, укутывала их тряпкой и говорила мне – Иди с Богом, мальчик, не задерживайся.

У меня был проездной билет, который мать покупала мне из экономии. Я садился в 18-й автобус и доезжал до улицы Яффо, почти до площади Сиона. Выходил и шел назад со своими кастрюлями до улицы Штрауса. Я поднимался по этой довольно крутой улице вверх, мимо больницы и точильной лавки на углу. Слева наверху в огромном здании Профсоюзов в подвальном помещении был баскетбольный зал. Там были большие окна, забранные узорными железными прутьями, но с улицы видно было неплохо. Я смотрел с тротуара в зал, где тренировались баскетболисты, поставив рядом кастрюли с обедом для отца. Они казались мне гигантами, эти молодые люди в красных майках. Они ловко обращались с мячом, сшитым  из хорошей кожи, они улыбались, делали какие-то упражнения. Я смотрел на них как завороженный. Длилось это долго. Потом тренировка их заканчивалась. Я подбирал кастрюли с остывшим обедом и шел к отцу на работу. Так было каждый день. Отец никогда не жаловался на то, что обед холодный, он был терпеливый человек, переживший и более серьезные события, чем холодный обед. Он быстро съедал все и возвращал мне кастрюли. Вокруг сильно пахло кожей и клеем. Я шел к автобусу тем же путем. Заглядывал с тротуара в зал, но там уже никого не было.

Кажется, ничего лучше в моей жизни, чем эти поездки с обедом к отцу, и тот баскетбольный зал со стучащими об пол мячами ребятами, у меня не было. Я могу и ошибаться, конечно, но я не ошибаюсь вроде.

2005 год


Кто онлайн

Просматривают тему:
0 Пользователей и 1 Гость